Путешествие Лютика.

Глава 9.

Стражники привели его в скрипторий, силком усадили на стул рядом с Ирианой, которая бросила на него испуганный взгляд. Судя по всему, она сидела тут уже давно.

За окном полыхало. Цензор стоял к ним спиной, сомкнув сзади руки, и смотрел на зарево.

— Мне нравится думать, что я ищу истину. Я верю, что она поможет покарать врагов Вечного Огня.

С тех пор как студенты забрали книги, библиотека опустела, и словам цензора вторило зловещее эхо.

— Кража библиотечного собрания. Поджог на территории учебного заведения. Скажите мне, что заставило вас так вредить университету?

На письменном столе лежала записная книжка, раскрытая на странице с похабным рисунком Ирианы. На улице дворники тащили к горящему зданию Кафедры Теологии бак с водой, а дотащив, начали крепить к нему пожарную помпу.

Все это отвлекало. Лютик прокашлялся в кулак.

— А нельзя ли... подыскать какое-нибудь другое местечко для нашей беседы?

— Разве можно вообразить себе что-то более подходящее?

К Ириане вернулась былая уверенность.

— Да как вы можете говорить, что мы вредили университету! Мы его защищали! От вас, господин цензор, и от остальных фанатиков!

Священник кивнул.

— Проблема власть имущих — известное дело. Тот, у кого молоток, повсюду видит гвозди, и я пытаюсь сопротивляться искушению. Но есть у сей метафоры иная сторона, о которой вспоминают реже. Тот, кто ощущает себя гвоздем, в каждом орудии видит молоток.

— Вы просто волк в овечьей шкуре, — прошипела Ириана. — А как же список запрещенных трудов? А стопки книг, которым гореть на костре? А Никодемус де Боот, которого вы объявили святотатцем?

— Я прибыл сюда с одним-единственным заданием. Пока меня не втравили в эту нелепую историю, конечно. Иерарх в самом деле велел мне составить список книг, подлежащих уничтожению. Речь шла о гримуарах, посвященных темной магии. А именно о рукописях Теодора Радклиффа.

— Вздор, — разозлился Лютик, — видел я, что вы тут собирали. Поэзию, историю, науку. Даже де Боота сцапали, холера его забери!

Он умолк, внезапно осознав кое-что важное. Ведь Ранульф на «Радушном висельнике» говорил что-то о рукописях Радклиффа...

Цензор помолчал, прежде чем ответить.

— Самое страшное, что вы даже не осознаете, во что впутались. Не только пешка, но еще и глупец. Теодор Радклифф больше двадцати лет провел в Оксенфурте. Оставил после себя немалое наследие. Перед отъездом он скрыл свои рукописи, чтобы они не попали в чужие руки.

— Скрыл? Это как?

— Госпожа Троффке сумеет объяснить лучше. Она какое-то время ассистировала Радклиффу. До вашего, профессор, прихода мы с ней как раз обсуждали этот вопрос. Ириана, будь так любезна, просвети профессора де Леттенхофа, а то больно он удивился.

— Радклифф был знатоком письменной магии. Разрабатывал шифры, печати, умел превращать одни слова в другие. Когда свирепствовала Катриона, стражник не хотел пускать нас в Новиград, а Радклифф вдруг предъявил пропуск. Я удивилась, спрашиваю — откуда? А он посмеялся и показал мне ту же самую бумажку, обычный квиток из банка Вивальди. Сказал, мол, король подпишет все, что ему под нос сунут.

Цензор услышанному не обрадовался.

— Теперь ясно, почему карантин не возымел должного эффекта. Ближе к делу, прошу.

— Я тогда не сообразила, что в книгах может быть что-то скрыто, — продолжила Ириана со вздохом. — Но, зная Радклиффа и его чувство юмора, не удивилась бы. Если что прятать, так у всех на виду.

— Три месяца я просеивал библиотеку, пытаясь отделить зерна от плевел, — прорычал цензор, он наклонился над столом, впился пальцами в древесину так, что побелели костяшки. — Философия? Извольте. Астрономия? Славно! Пусть те, кто жаждет знаний, познают чудо сотворения. Похабные романчики? Вечному Огню от них никакого вреда. История? У нее можно и нужно учиться каждому. Но вот магия. Магия — дело другое. Украденные вами труды будут невообразимо опасны, если попадут не в те руки. И я желаю знать, где они сейчас.

— Плывут в Ковир! — Лютик взорвался. — Ловко же нас обдурили! И вас, господин цензор, в том числе. Вы проделали половину работы за ковирского агента, которому было велено найти рукописи. А другую половину проделали мы, когда погрузили их на его корабль.

— О чем вы? — спросила Ириана.

— Ранульф! Этот молокосос мне сам во всем признался! Оно и понятно, мы все равно теперь ничегошеньки не сделаем. Сперва он запугал школяров церковью, потом стянул у нас из-под носа магические трактаты. Там, на корабле, я не понял, к чему он упомянул Радклиффа. Но теперь-то все ясно!

Цензор вздохнул с облегчением. Убрал руки со стола, разгладил на себе мантию.

— Что ж, пожалуй, так даже лучше. Попутного ветра. Пусть с темной магией пытаются совладать почитатели Лебеды из Лан Эксетера. Ранульф... Да, забавно вышло.

— Что-то не поняла, где смеяться, — зло пробурчала Ириана.

Цензор достал из вощеной тубы письмо, расправил и принялся читать вслух.

— «Я прибыл в королевство Редания ради обучения и, будучи чужеземцем, вступил в студенческое общество, дабы завести новые знакомства. Однако вскоре я, к своему ужасу, обнаружил, что участники оного общества испытывают на себе пагубное влияние профессора де Леттенхофа, известного своими провокационными заявлениями и неприязнью к тому факту, что университет находится под покровительством Вечного Огня. Злоупотребляя своей славой, притягательностью и обаянием, профессор...»

— Притягательностью и обаянием! — Лютик невольно улыбнулся.

— «...Внушил студентам радикальные идеи и спровоцировал на вандализм на территории академии. Вместе с Ирианой ван Троффке они спланировали и осуществили кражу библиотечных книг, а дабы профинансировать сие преступление, организовали в университетской лаборатории производство нелегальных наркотических веществ. Искренне заботясь о судьбе нашей альма-матер, я желаю заблаговременно предупредить вас, что сегодняшней ночью диверсанты собираются устроить поджог на Кафедре Теологии, и надеюсь, что Ваше Превосходительство сумеет предотвратить беду. Также из лучших побуждений прилагаю список участников сих порицаемых деяний. Ранульф Герман Реуэльвальд».

— Мать его курва! Увижу — разорву!

— Сей деликатный извет и дал мне повод с вами побеседовать.

— Но вы же в эту околесицу не верите?

— Водить себя за нос я не позволю, тем не менее произошедшее повлечет за собой последствия. Мое руководство потребует от меня самых решительных мер, дабы навести в университете порядок и покарать ответственных.

— Вы же сказали, что ищете истину! А теперь сами отворачиваетесь от нее, лишь бы выслужиться!

— У меня связаны руки. И потом, доказательств, подтверждающих громкие заявления о вмешательстве ковирской разведки, вы до сей поры не предоставили. Через два дня мы созовем в главном зале собрание академиков. Там будет объявлено о лишении университета независимости и роспуске совета. Из верховных жрецов Вечного Огня выберут нового председателя, чью кандидатуру одобрит Его Величество. А уже он проведет в университете реформы согласно приказам церкви.

Лютик побледнел.

— Вы... Вы не можете. Это погубит Оксенфурт.

— Не я, профессор де Леттенхоф. Собрание возглавите лично вы. А сразу после объявите об отставке.

Глава 10.

Оксенфурт приходил в себя после ночной лихорадки.

На рассвете заморосил дождь, разогнав по домам последних гуляк.

На рынке было по-прежнему людно. Уставшие, но довольные торговцы разбирали разукрашенные цветами шатры и пересчитывали выручку. Лютик с Ирианой свернули с рынка на узенькую улочку, протянувшуюся вдоль домов из красного кирпича. Остановились у садовой калитки. На этот раз поэт помнил, что крапивы следует остерегаться.

— Нет, Лютик.

Дождь уже не моросил, а лил как из ведра, прибивая траву к земле. Поэт поднял воротник, стряхнул с шапочки воду. У него болела голова. Может, из-за непогоды, но он в этом сомневался.

— Ириана, — простонал он, — если ты до сих пор не осознаешь всей тяжести ситуации, позволь я напомню: недалеко отсюда, прямо за рынком, стоит наша академия, а вон то прелестное облако дыма поднимается с обгоревших развалин Кафедры Теологии. И в этом, по утверждению цензора, виноваты мы. Ты и я.

— Он ведь понимает, как все обстоит на самом деле.

— Мало ли что он понимает! Важно то, что нас теперь ждет.

— Еще раз: я в этот дом не войду.

Лютик бессильно опустил руки.

— Нашла время для драмы! Тебя никто не просит бросаться в объятия папочки, но пойми наконец: если нам кто и поможет, то только он.

— Нет, это ты пойми! Я не переступлю порог этого дома. Не хочу.

Поэт вздохнул. Ему казалось, что он бьется головой о стену. Одежда насквозь промокла, холод пронизывал до костей. Решив, что с него хватит, он прибег к иной тактике — той, которая, в отличие от увещеваний, всегда приносила желаемые плоды.

Он притворился, что никакой проблемы вовсе нет.

— Конечно, домишко видывал времена и получше, тут не поспоришь. Понятно, почему тебе не нравится. Но крыша вроде бы надежная, не течет, а что еще надо в такую погоду?

Ириана покраснела от злости, но сказать ничего не успела. Скрипнула дверь.

— Ири, Лютик, заходите.

На душе у поэта потеплело.

*

В доме пахло супом.

Дийкстра жестом пригласил их за стол, на котором горели свечи. Лютик мигом заметил, что шпион держался странно: его движения утратили привычную мощь, сделались дергаными.

Переменился не только он. Ириана, которая минуту назад была полна сил, вдруг сникла. Когда она перешагнула через порог, у нее едва не подкосились ноги.

Дийкстра пошурудил в котелке поварешкой, разлил суп по мискам и поставил на стол.

— Ешьте, пока горячий, — сказал он и принялся за еду.

Лютик поглядел на свою миску.

— Суп — это уже неплохое начало.

— Ты это к чему? — спросил шпион.

— Да просто вспомнил нашу дорожную уху. Мы с Мильвой тогда наловили рыбешек, а Кагыр, сын Кеаллаха, соорудил жерлицу и выудил щуку. Раздобыли кое-какие овощи, котелок, у Региса нашлись приправы... А потом отцедили варево через кольчугу Кагыра. Даже Геральт, хоть и дулся, с готовкой помогал. Все мы тогда поняли кое-что важное.

Дийкстра моргнул.

— Не знаю, чего тут понимать. Суп как суп. Луковый.

Ириана отодвинула миску. Шпик избегал ее взгляда.

— Ири. Спасибо, что пришла.

— Не зови меня так.

— Не буду.

Девушка встала, отошла от стола.

— Без толку это все. Лютик, заканчивай свои дела — и пошли отсюда. Я за дверью подожду.

Оглушительно громыхнуло, затем раздался треск. Где-то над крышей полыхнула молния. Поэт посмотрел в окно.

— Уверена?

— Ладно, тогда наверху. Но ты уж поторопись, пожалуйста.

Дийкстра молча проводил ее взглядом. Когда за девушкой закрылась дверь, трубадур перешел прямо к делу, чтобы не мучить их обоих.

— Слушай...

— Я все знаю, — прервал его шпик. — Изенгрим уже доложил.

— Есть какие-нибудь мысли?

— Я уже говорил. Тебе надо найти доказательства.

— Нет никаких доказательств. А если бы и были, то уже плывут к ковирским берегам на «Радушном висельнике».

— Значит, плохи твои дела.

— Дийкстра, я, право, поражен безграничностью твоего разума. Замечание, достойное шефа разведки.

— Умолкни. Мне нужно подумать.

Сверху раздался вопль, а потом глухой удар. Лютик не успел моргнуть, как Дийкстра уже вскочил на ноги. В его ладони мелькнул зерриканский кинжал.

Когда они ворвались в комнату, Ириана сидела на полу и тихо плакала, склонившись над лежащей рядом картиной.

Лютик протиснулся под рукой Дийкстры, подошел к девушке, сел рядом и обнял ее.

На картине, которую она сбросила со стены, был изображен седеющий мужчина с выдающимся носом, видимо, прежний владелец дома. С ним женщина и девочка — жена и дочь? Поэт вгляделся в лицо девочки и замер. Сходство было таким разительным, что сомнений не оставалось: в объятиях Лютика плакала та самая девочка с картины.

Он вздохнул.

— Это твой дом?

— Был, — всхлипнула девушка. — Был моим. Потом этот хряк его присвоил, а моего отца отправил в Дракенборг.

— Он тебе не отец, — заметил Дийкстра.

Ириана подняла голову.

— Он был тем, кем ты, жирдяй, быть не захотел. Даже когда узнал, что я... незаконнорожденная.

Лютик не поверил своим ушам.

— Дийкстра... Ты что, выгнал Ириану из дома?

Шпион сунул кинжал обратно за пояс и пожал плечами.

— Никто никого не выгонял. Супруг ее матери, граф ван Троффке, сотрудничал с каэдвенской разведкой. Он входил в королевский совет, имел доступ к государственным тайнам. Раскрыв эти тайны, он совершил тяжкое преступление против короны. А оно наказуемо конфискацией имущества и казнью.

Ириана встала с пола, утирая слезы.

— Мать много раз говорила, какой ошибкой было идти с тобой в постель и как она горько сожалеет. Я росла, зная, что я ошибка, ни больше ни меньше. Только он никогда меня так не называл. А ты отправил его на эшафот. Ты его убил, свинья!

Дийкстра склонил голову, потом заговорил усталым голосом.

— Верно, я его убил. По официальной версии событий.

— То есть?

— В день, когда в Дракенборге вешали предателей, одна петля осталась пустой. Граф ван Троффке получил предложение, от которого не смог отказаться, и покинул Реданию без права на возвращение.

В комнате воцарилась тишина — только дождь молотил по крыше и окну. Через минуту заговорила Ириана.

— Так он жив?

— Не знаю. Может, и жив.

— Почему ты мне не говорил?

— Да какая уже разница.

— А теперь что? Благодарить прикажешь?

— Было бы неплохо, но на благодарность я не больно-то рассчитываю. Зато можешь перестать меня ненавидеть.

Ириана еще раз взглянула на картину. Подняла с пола отломанный кусочек рамы, повертела в руках.

— Не знаю, смогу ли, — ответила она. — Но, допустим, пять минут моего времени ты заслужил.

*

Они вернулись за стол. Ириана взяла миску, молча начала есть. Поэт прокашлялся.

— Так что, обсудим пожар?

— Доказательства, — отозвался Дийкстра. — Я уже сказал. Найди их. Или сделай сам.

— Это каким, интересно, образом? Ты уж прости, но я всего лишь преподаватель поэзии. У меня нет безграничных средств, нет толпы соглядатаев — только библиотечная карточка.

— Значит...

— Хватит уже твердить, как плохи мои дела, Дийкстра. Тошно! Вот напишу про тебя балладу — будешь знать!

Шпик умолк. Ириана, выхлебав суп, несколько раз стукнула ложкой по миске, требуя добавки.

— Все-таки не понимаю, к чему такая суматоха, — сказала она, макая в бульон ломоть хлеба. — Ну, сгорела одна кафедра. Что с того?

Лютик посмотрел на нее, ничуть не удивившись внезапной перемене настроения. Слишком много в жизни он видел чужих бед, чтобы искать среди них нечто общее. Ему встречались те, кто мог забыть о своих страданиях, стряхнуть их, словно капли дождя с одежды. Видимо, Ириана была из таких.

— Когда я работала с Радклиффом, то и дело что-нибудь полыхало, — поделилась девушка. — Возле его дома страшно подешевела вся недвижимость, потому что каждую неделю случался пожар. Обычно сразу после его экспериментов. Вот и...

Лютик раскрыл рот.

— Радклифф! — воскликнул он. — Да! Ириана, ты умница!

— Чего?

Трубадур размял пальцы, задул одну из свеч, чтобы получилось драматичнее, склонился над столом. Дийкстра с Ирианой наклонились к нему поближе. Вышло живописно: трое заговорщиков за луковым супом.

— Слушайте, — Лютик перешел на шепот. — Мы вот как поступим...

Глава 11.

Вечерний дождь разогнал дым.

В академии продолжалась кутерьма. Жрецы Вечного Огня и реданские солдаты выкрикивали распоряжения, один громче другого. По грязи кое-как тащились груженные съестным телеги. Профессора и студенты, столпившись у ворот, молча наблюдали, как рушится их мир.

Лютик с тоской смотрел на происходящее из своего кабинета, прислонившись лбом к окну. Вдруг на лестнице послышались шаги.

Он встряхнулся, сел за стол и подпер рукой щеку. Раньше студенты, видя своего наставника в столь задумчивой позе, всякий раз принимали его за великого мыслителя.

Дверь отворилась, в кабинет вошел Ранульф и молча сел. Он и виду не подавал, что помнит о недавних событиях: вел себя как обычный школяр, опасающийся выволочки. Свою роль он играл не хуже, чем Лютик — свою.

— Вы меня вызывали, профессор?

— Вызывал, Ранульф, а как же! — Лютик указал на лежащий на столе документ. — Ты молодец.

Ковирец расправил листы пергамента.

— Это моя экзаменационная работа?

— Она самая. Прелюбопытнейший анализ цинтрийского периода трудов Жана де Саноли, весьма тщательный. Признаюсь, я впечатлен. Экзамен ты сдал.

Ранульф перевел взгляд на аккуратную стопку таких же работ на столе, затем свернул пергамент и сунул его в сумку.

— Армия и церковь разоряют академию, но вам это не мешает выставлять оценки. Вы меня поражаете, профессор.

— Это чем же?

— Тем, что я вообще вас вижу. Думал, вы собирались отправиться на дальний север.

Никак не можешь удержаться, чтобы не позлорадствовать, а?

Трубадур развел руками.

— Под конец семестра всегда много дел. Вот хотя бы закрыть библиотечную карточку. Сам знаешь, до чего Алонсий бывает дотошен: хоть одну книгу не сдам — он и в ковирских подземельях меня запросто достанет. Пришлось, понимаешь, отложить поездку, а жаль — начало было многообещающее.

— Говорите что угодно. Все кончено.

Трубадур промолчал. Он заранее знал, как пойдет беседа, и самая важная часть была впереди. Так и вышло.

— Есть один способ все решить, — продолжил Ранульф. — И вы наверняка знаете какой. Назовите цену.

— Не понимаю, о чем ты.

— Да не прикидывайтесь вы дурачком. Мои друзья из Лан Эксетера ждали вашего прибытия с большим нетерпением. Они до того ценят знания, что охотно заплатят за них, раз уж даром разузнать не вышло. Повторюсь: назовите цену.

— Ни за какие деньги ты меня не купишь.

— Я ведь говорю не только об оренах. Есть и кое-что другое. За что вы хоть в огонь прыгнете.

— Например?

Ранульф закинул ногу на ногу, сцепил пальцы в замок.

— Например, Оксенфурт. Всего уже не исправить, но смягчить последствия мои друзья помогут.

— Заманчивое предложение. Боюсь только, все, что мне известно, сильно устарело и друзьям твоим ни на что не сгодится.

— А кто сказал, что им нужны вчерашние толки? Нет, их интересует кое-что другое.

Ковирец чуть наклонился вперед, постучал пальцами по столешнице.

— На пристани тебя видели с эльфом. Это Изенгрим Фаоильтиарна, он же Железный Волк. В последнее время он странствует в компании одного шпиона. В Редании им житья не дадут, а мои друзья готовы предложить им защиту.

Колокола пробили наступление нового часа. Лютик подумал, что скоро они умолкнут насовсем.

— Времени у вас до завтра, — сказал Ранульф, затем поднялся и перебросил сумку через плечо. — Выдайте Дийкстру, и я стану вам помогать. Спасем Оксенфурт вместе.

*

— Не верится, что мы на такое идем.

Ириана сидела в гардеробной и ждала, пока Лютик завернется в профессорскую тогу, в которой он намеревался выступать.

— Ты уже наколдовала что надо. Остался последний штрих.

— Никак не пойму, зачем отец — то есть Дийкстра — согласился. Ему лучше бы залечь на дно, переждать. Он ведь совсем не идеалист.

— Надо думать, он пошел на это ради тебя.

Девушка смущенно отвернулась и тут же сменила тему.

— Вот скажи, тебе не противно?

— С чего бы?

— Правда — она ведь за нами. Цензор дело говорил. Мы должны добиться своего благодаря этой правде, а сами плетем козни и помогаем врагам.

— Я поэт, так что я иначе смотрю на вещи.

— Как же?

— Искусно поданный вымысел идет правде на пользу, помогает ей сиять ярче. Никакие сухие выкладки не способны так послужить истине, как хорошая история, которая задевает за живое.

— Лютик, это же бред сивой кобылы.

Бард пожал плечами. Он одернул рукава, расправил аккуратные складки тоги.

— Может, и бред. Скажи лучше, как я выгляжу.

— По-профессорски. Сразу серьезный такой с седыми волосами.

— Иди уже, а? Тебе еще донос нести.

Лютик сдвинул занавес, закрывавший проход, и поднялся по лестнице к кафедре. Аудиторию в гробовой тишине один за другим заполняли студенты. За свою жизнь Лютик сыграл много разных ролей, но то, что он собирался сделать сейчас, было ему в новинку.

Вдоль стен стояли реданские солдаты с орлами на табардах. Они тоже молчали, но иначе — им не было дела до происходящего. Они просто ждали с обретенной за долгие годы службы выдержкой. Комес Рюнард, командир правоохранительного управления, внимательно слушал цензора — тот приглушенным голосом что-то ему объяснял.

Лютик недаром был трубадуром: расправляться с гнетущей тишиной он умел прекрасно. К тому же ему не составляло труда найти нужные слова, даже в самые тяжелые минуты.

— Мы вас подвели.

Начало, несомненно, вышло пронзительным.

— Вы прибыли сюда учиться у лучших, а оказалось, что профессора не больно-то вас умнее. Им тоже трудно найти свое место в этом сумасбродном мире. Старость никого еще не сделала мудрей — только слабей и ворчливей. Да-да! Я-то этих несчастных хорошо знаю, чай не вчера встретились.

В ответ прокатилась волна смешков. Публика была настроена уже не так мрачно.

— Я думал, университет годится лишь на то, чтобы отправлять туда ненужные книги и заумных старых пердунов, раз их все равно девать больше некуда. Но знаете что? Я ошибался.

Поэт искал глазами Ириану, но она затерялась в толпе.

— Я уезжаю из Оксенфурта. Теперь поэзию будет преподавать кто-то, кто не пьет без продыху и на ком лучше смотрится профессорская тога. Словом, это последняя оказия рассказать вам о науке, которую я усвоил в этих почтенных стенах.

Он замолк, выдерживая паузу — не только драматизма ради. Из-за всех этих шпионских игр у него совсем не было времени набросать план речи, оставалось импровизировать.

— Истина редко бывает ясна с первого взгляда. Потому так важно задавать вопросы и не довольствоваться первым же ответом. Пусть Оксенфурт станет академией для любознательных — ведь именно любознательным, дорогие мои студенты, и достанется наш мир.

— Угомонитесь уже, Леттенхоф! — прошипел стоящий рядом декан. Лютик не угомонился. Он наконец нашел глазами Ириану — она что-то втолковывала стражнику у главного входа.

— За сию науку, преподанную на нагляднейших примерах, я хочу поблагодарить одного из моих студентов. Спасибо, Ранульф. Мне полагалось учить тебя, а вышло, стыдно сказать, совсем наоборот.

Лютик встретился с Ранульфом взглядом. Ковирец стоял, прислонившись к колонне и скрестив руки на груди.

— Ранульф Реуэльвальд — молодой поэт из Лан Эксетера и истинный патриот. Когда к нему в дверь постучалась ковирская разведка, он просто не мог упустить такого шанса. А когда ему велели устроить саботаж в Оксенфуртской академии — охотно взялся за дело.

Слушатели оживились. Раздались чьи-то громкие голоса, и через минуту загалдели уже все. Солдаты, до сей поры стоявшие на местах, тоже проснулись: одни загородили выходы, перекрестив алебарды, другие ринулись усмирять народ.

— Нас обвели вокруг пальца, друзья мои. Самым хитроумным образом сыграли на наших разногласиях, чтобы мы собственными руками погубили Оксенфурт. Так пускай же эта горькая наука не забудется никогда.

Толпу охватило неописуемое смятение. Лютик улыбался. Перекричать такой шум не сумел бы ни один трубадур, но этого и не требовалось. Все, что нужно, он уже сказал.

-Продолжение истории-