Призрачные надежды. Пролог

Назад к оглавлению

Весь мир вокруг: голоса, звуки и ощущения. В привычный скрип раскачивающегося кресла, шорох затаившихся в углах испуганных куколок и крики котов с улицы врываются новые голоса, торопливые шаги, и низкий гул отъезжающей каменной панели свидетельствует о найденном тайнике.

Осторожные, тихие шаги вокруг. Их — пришедших за добычей — трое или четверо. Рядом ещё ощущается Кукольник. Поворачивается и стрекочет на чужаков:

— На что вы смотрите? Говорящей куклы не видели, оболтусы?

Смеётся, как способно смеяться только дерево: с благородным треском податливой сосны. Он видит их: двое мужчин, с лицами как луны, окружают кресло; из тёмного прохода выходит беловолосая женщина с фарфоровой, совершенной, как её острый взгляд, рукой. От входа доносится приглушённый расстоянием голос четвёртого:

— Может, сделаете что-нибудь?

— Точно! — вскрикивает Кукольник.

Хлопок — где-то совсем рядом встречаются деревянные ручки. Ещё хлопок — и ручки, и весь Кукольник стремительно удаляются прочь, оставив нас на месте.

Оставив нас им, этим никчёмным, суетливым мужланам, бегающим вокруг. За шумом и галдежом на незнакомом нам языке они упускают Кукольника, упускают и кое-что ещё — нас — бережно поднятых чьими-то руками.

Голоса удаляются, остаётся только ритмичный стук каблуков по прогнившему полу обители сбежавшего мастера игрушек, после: плач старых дверных петель, шум улицы, вой ветра в деревьях. Нам бы туда, в лес, но крепкие руки сжимают твёрдый переплёт и не отпускают, не кладут никуда, не говорят с нами… они же не сожгут нас?

Прислушиваясь, можно считать секунды по цоканью часов где-то совсем близко. Насчитываем не менее трёхсот таких тиков. Снова плачут петли. Глухие, будто мешки уронили на камни, удары, ещё быстрый шёпот и много возни.

— Чего им надо? — этот голос принадлежит тому, в чьих пальцах на обложке чувствуется напряжение.

Ему отвечает голос мелодичный, переливающийся:

— Хотели забрать твою голову и выдать за Кукольника. Я убедила их в том, что ты полезен.

Представляется стая птиц в кронах деревьев. Крохотные создания могли бы держаться в воздухе за счёт размаха крыльев и капли силы, вложенной в их древесные сердца, а пели бы они свистом рассекаемого воздуха и оборванной листвой.

…на странице раскрывается новый чертёж…

— Это у вас в порядке вещей?

— Важны не слова, а доказательства. Они возьмут голову с сухого тела.

Запоминаю необычное звучание: мягкие и приглушённые слоги — то, что выделяет женщину среди прочих. От Кукольника исходит желание кромсать и терзать, подавленное страхом. За образом синих цветов на её руке прячется что-то необычное, экзотическое. Её магия отличается от местных обитателей, с ней интересно создать что-то совершенно новое, необычное, но жалкий Кукольник сбежал, оставив во тьме старого дома не только поверженную армию маленьких фигурок, но и своё прежнее тело: иссохшее, старое и слабое — вот и всё, что осталось от верного слуги.

— Что теперь?

Спрашивает четвёртый, а сам приглаживает переплёт. Его руки полны силы, такой, что нам по нраву — они касались смерти и впитали железный вкус крови. Но его сознание совсем юное, буйное, упрямое, подобное ребёнку. Этот человек — разрушитель.

А нам нужен творец.

И ещё нужна женщина, её рука, глаз и сердце. Её следует сделать лучше. Сделать идеальной.

— Днём они заберут тело и всё тут сожгут.

Жгите. Разрушайте. Ведомый жаждой мести, Кукольник придёт за вами. Наполненный силой, сначала явится за белоголовой демонессой, а после и за ребёнком в теле взрослого.

— И получат деньги за работу, которую не выполнили?

Кукольник рядом. Прячется, наблюдает. Его глаза не моргая следят за происходящим внизу. Из рук разрушителя забирают книгу, — руки с силой сменяются лживыми, злыми, облачёнными в кожу страдавшего зверя, — и женщина с белыми волосами забирает мужчину — того, кто с такой лёгкостью отдал бесценные знания, такие, что за них стоило преподнести не одну жизнь. 

Другие же ещё остаются у дома. Там, среди их вещей, и голова, и несколько разрушенных творей — эти крохотные куколки с детскими душами были так прекрасны! погублены, уничтожены… — и книга.

На вашем месте её стоило бы сжечь, это хранилище знаний и силы.

Эту тюрьму.

Но жадные к наживе люди оборачивают книгу в бумагу, перехватывают кожаным шнуром, чернилами наносят знаки, и внешний мир замолкает…

В окружении написанных кровью строк плыло облако. Алое в его нутре то вспыхивало, то гасло, загоралось в безуспешной попытке пробиться во внешний мир, нащупать трещину или внимание в поиске кого-нибудь и снова успокаивалось до старта нового цикла попыток.

За чертежами, готовыми в любой момент проступить на тонких страницах книги, — пространство, сотканное из тьмы, с нитями случайных записей и идей для невоплощённых форм. Там не обо что споткнуться, не в чем застрять и не во что удариться. Безграничное, оно стало и домом, и темницей.

Всё это — и есть книга, однако впервые с момента своего осознания создатель Кукольника оказались в изоляции: без связи, без чужого разума, без ярких, пускай и порченых живой плотью, картинок из наружности. Самым мучительным, пожалуй, оказалось отсутствие голосов. Эти их, живых, глупые разговоры о вечном и высоком, о приземлённом и пошлом, их представления о справедливости и праведности — оно слушали их часами, днями, неделями.

Не слышать их — это что-то новое, неизведанное, открывшее возможность разобраться в себе. Облако то, с пульсирующим алым внутри, — что это? Являлось ли оно всем тем собранием нитей из слов и чертежами форм?

Для маленьких кукол подходит твёрдая древесина. Лучше использовать дуб, а если нужно что-то полегче: берёзу или орех.

Что случится, если из пространства исчезнет эта заметка? — нить потянулась из мрака, без начала, но с ярким узлом в конце, и стоило только представить её исчезновение, как она растворилась в пустоте, но облако помнили написанное.

Оно воссоздали текст. Переплели с другим, уничтожили, восстановили. Игрались с ними, как со слов Кукольника представляли игры кота с мышкой, аж пока не рискнули и не убрали из пространства совершенно всё, что туда вложили через книгу: рисунки детских фигур, структурные анализы и схемы соединений, дневниковые записи и размышления старика.

Так, оно осознали себя чем-то большим, чем просто тьма и текст.

Облако растянулись на самое возможное, ощутив себя чем-то наподобие утренней росы на травинках — так, как оно себе это представляли, слушая бормотания дряхлого гения. Травы здесь не нашлось, но что, если представить, будто она есть? И облака коснулись первые острые края придуманных растений. Ощупывая пределы собственной силы, облако на самое дальнее, куда доставали бы их жгуты сознания, возвели первые кирпичики в этой тьме.

Нашли, как им казалось, центр этой вселенной.

Как должны выглядеть творец? Не решив этой задачи, оно начали возводить в своём мире стены. Безупречные и крошечные, размером не более муравья, и бессмысленно высокие, ничего не защищающие, стены из песка, камня, кварца. Вихри их фантазии смывали кристаллы, и вот уже корни деревьев пробили бреши в поисках несуществующих земли и воды.

В очерченных границах придумывали новое и наполняли свой мир беззвучными творениями.

— Это очень плохая идея.

Вмиг все разом замираем: мы и наши маленькие куколки. Голос прозвучал отдалённо, заглушённо, едва пробивался через шорох. Прислушиваемся к изменениям.

Там, за недосягаемой и невидимой границей, что-то происходит. Изменения ощущаются дуновением свежего воздуха, словно чернильные путы темницы утратили прежнюю прочность и приоткрыли нас миру.

Может, их смыло дождём?

— Да что такого-то? — возня и шорох перебивают мальчишеский голос с присвистом, будто ему зубов не хватает. Глухой звук от толчка. — Отцепись ты, отдай.

— Говорю тебе, оставь, — второй, постарше, звучит обеспокоенно.

— Боишься, что ли?

Чувствуется — спала ещё одна печать. Визуализируем ощущения от приближающейся свободы в свет, через разлом в чёрном небосводе проливающийся на наших созданий. Представляем нас со стороны: бесформенное в окружении крохотный творей с горящими серебром глазами — все разом жадно вглядываются в ту трещину во внешней защите. Давайте же, людишки, освободите нас!

— Может, и так, — этот чуть с хрипотцой голос принадлежит первому, кого мы услышали. В нём отражается страх, и с каждым словом голос всё дальше, тише. — Хочешь, чтоб эта штука тебя на месте убила?

Беззвучно содрогаемся. Какая прекрасная идея! Нам бы непременно стоило ею воспользоваться, но…

Кто тогда отнесёт нас к достойным наших знаний слугам?

Кто пожертвует свою кровь, чтобы открыть наши секреты?

Кто же, кто же… Нет, пожалуй, бессмысленно бросаться в неизвестность.

— И ты туда же? Не убьёт она никого, — молодой, он держит книгу совсем близко. Кажется, ощущаем его дыхание на обложке. — Это просто дневник больного на голову старика, понимаешь? Взбрендил он и детишек тех мидднстерских подрезал. Никакой магии тут нет.

Вот, значит, как? Эти двое не достойны и крупицы нашего внимания.

— Всё-то ты знаешь, а зачем столько защиты, ты не подумал?

…закрываемся изнутри. Их голоса и дальше звучат, отдалённо, как за толстым стеклом…

— Вот именно! Отойди, если так трясёшься за портки, а я хотя бы глазком загляну, что же там…

…да, наверно, стеклом, так рассказывал Кукольник-до-перевоплощения. Но мы дали ему новое крепкое тело, новые уши и улучшенное зрение, и никакое стекло теперь его не сдержит…

Молодой касается страниц, неспешно переворачивает одну за другой. Смотришь на рисунки или читаешь слова? Чтобы ни делал тот человек, нам же моторошно от того, сколько мерзости натворили его руки.

— Ну и? Что там?

Откликаемся на мозолистые пальцы мальчишки: вплетаем в текст страничек последние слова людей, кого он так нечестиво подрезал, и добавляем в чертежи глаза его жертв, полные предсмертного ужаса.

— Демонские рисунки, — отвечает молодой. Перехватывает книгу. — Вот, взгляни, — хлопок, вскрик, — ай! Больно же… — обиженный скулёж. — Ничего не понимаю. Бред какой-то.

Какой смысл в обычном убийстве? Душу надо извлечь, пока плоть ещё не остыла, и заключить в другой сосуд. В теле отыскать источник силы и перенести в новую форму, запечатать особым способом, скрепить их…

Вторя нашей злости твори вокруг раскачиваются. Им удалось создать звук, похожий на низкий гул.

— Там что-то на западном общем, — хохочет хриплый. — Ты ж, поди, до сих пор на их языке собственное имя не знаешь как писать.

Западный общий? Нам ничего о том не известно. Для нас существуют лишь образы, суть сказанного, форма же — вторична.

— Что тут у вас? — появляется третий, крепкий голос.

Знать бы, как выглядит его хозяин. Должно быть, так же внушающе, как уверенно он звучит, раз эти двое замолкли. Чувствуем, как книгу сжимают крепко-крепко, словно щит, и прижимают. К телу, к груди, а в ней бешено колотится сердце.

— Да так… — слабо начинает молодой.

— Заверни, как было, и печать верни на место, — велит третий, спокойно, будто первый ничего и не нарушил.

Нам так нравится мощь в голосе их лидера. Повторяем слово-в-слово. Твори замирают. Их глаза вращаются, взгляды ищут того, кто это сказал. Ищут нас, а мы…

— Да-да…

Кто мы? Бескрайнее осознание в своей вселенной, узники страниц, сшитых в книгу. У всего есть форма, но не знаем, нужна ли она нам.

Что-то вновь меняется: опять ощущение стягивающего полотна вокруг, вернувшегося замка на дверь темницы.

Одинарный глухой удар, следом — снова такой мягкий шлепок, похожий на то, как падали в доме тела, приносимые Кукольником.

— Какого?.. — спрашивает и замолкает тот, осторожный, с хрипотцой.

Печать если и вернули на место, то она уже не работает как прежде. Пускай и отдалённо, слабо, не различая, где сейчас находится книга: в руках или мешке, или завёрнута во что-то — но мы всё ещё слышим вас, слышим…

— Он в скверное полез, — слышим третьего, и едва различимый стук убираемого в ножны лезвия. — Увижу, что ты засунул туда свой нос, и тебе башку снесу. Понял?

Плеск воды, хруст снега, взваленный на плечо рюкзак, тихое бурчание:

— А я говорил, что книга убьёт его…

Трое курьеров несли дневник Кукольника в гильдию на западе страны, чтобы передать кому-то очень важному, кто сможет его прочитать, но один из курьеров потерял голову. Погода сегодня хорошая, безоблачная, и будут идти весь день, а завтра возможен снегопад, и хорошо бы найти место, где можно спрятаться. На карте отмечена стоянка своих, там можно переждать и, может, будет пара лошадок в аренду.

Немногословные они были, те курьеры, но когда заговаривали, облако замирали и прислушивались. Крупицы информации извне помогали хоть немного ориентироваться в событиях наружности.

Начался последний месяц зимы. Значит, изоляция длилась по меньшей мере четыре месяца. А, может, даже целые года и четыре месяца.

Книга до этого момента где-то хранилась. Решение переправить её было спонтанным, на этом настаивала глава семьи, и они толком не успели подготовить надлежащий маршрут.

И курьеры эти — вовсе не те, кем казались, а обыкновенные наёмники из той же семьи. На стоянке к ним должны присоединиться ещё трое, но лидер опасался предательства.

Несколько творей преобразовались под воображение облака. Они повторяли фразы из наружности, копировали их голоса. Получались мини-сценки, где куколки с горящими глазами раз за разом наносили одна другой удар и ходили по кругу, или сидели у костра и смотрели в воображаемую карту между ручек, но не это забавляло бесформенного хозяина-во-тьме. Оно видели, как крохотное создание можно воплотить в жизнь.

Мысли обретали форму, и страницы книги наполнялись новыми чертежами, спрятанными под бессмысленными обрывками фраз и стихов, при жизни любимых Кукольником. Строфы мёртвых поэтов переплетались между собой. Слово за словом, прыгали из одного места в другое, и то, что повествовало о цветении, в следующий момент оборачивалось полной луной над землёй мёртвых…

Хитрый, старый Кукольник.

Интересно, где же он сейчас? Когда придёт за книгой?

Печать пускай и ослабла, и защитный амулет куда-то соскользнул, потерялся, а всё равно найти слугу ничуть не легче прежнего. Связь с ним сохранялась, но уводила так далеко-далеко, что оставалось только ждать, ждать, терпеливо и бесконечно долго ждать дня, когда Кукольник заберёт книгу.

Момента, когда их сила снова объединится.

А пока — ждать…

Шорох и осторожные, почти случайные касания, но ни шёпота, ни словечка, будто боятся, что их услышат, а мы хотим услышать, и не только скорые шаги, и как бьётся чьё-то сердце, и как стучат друг о друга тяжёлые — золотые? — монеты, но услышать их голоса. Кто же ты, о новый человек, взявший в руки величайшее творение?

Печать срывают. Кто-то хмыкает на то, следом сдирают и прочее, что сдерживало бы нас. И теперь мы чувствуем — силу, заточённую в темницах вокруг нас. Эхо шагов подсказывает, что всё это огромное помещение. Хотелось бы узнать, внесли ли книгу в библиотеку и будут хранить на полке, или это схрон для подобных нам великих творцов?

Тянемся к другим источникам силы, представляем, как расстояние между нами сокращается. Терпим неудачу — никто не отзывается с той стороны. Такая же сдержанная, как и мы совсем недавно, сила находится под замками и в темницах, но она точно есть. Дремлет, затаившись.

От кого или от чего они прячутся?

— Посмотрим, что ты такое, — низкий, глубокий голос, различимы каждое слово. Его речь приятней, чем внимание, острое, как нож для тонких надрезов на коже.

Крохотная творюшка из недавно появившихся повторяет слова, имитирует голос: чуть сиплый, но ни чуть не сломленный годами. Она болтает одно и то же, пока его старческие руки открывают обложку, мозолистые кончики пальцев скользят по первой странице, подхватывают уголок и перелистывают… а мы хватаемся за то, что отпечаталось в его коже.

Трактаты, написанные мёртвыми языками. Послания, хранившиеся в тайне ото всех. Заклинания, расплетённые на кусочки его острым разумом.

Этот человек не создатель, он — искатель тайн и ответов на вопросы. Он играет со словами, переводит их с одного языка на другой, искажает, не понимая сути. Он — зло, способное пролить свет на чужой секрет, вытащить его наружу, разорвать на куски и отдать миру.

Но мы не желаем, чтобы этот человек узнал хоть слово из того, что написано в дневнике.

Мы не позволим этому случиться. И, однажды, Кукольник заберёт книгу.

Надо лишь дождаться момента.