Прекрасное далёко, часть 2
Валино пробуждение тоже было не из приятных. Спасибо, хоть выходной, на работу не вставать. И в целом можно не вставать – даже корма кошкам хватит на полгода. Никогда она не думала, что превратится в ту самую чудную кошатницу, над которыми сама потешалась в юности. Но вот она – одна в пустой квартире, по которой расхаживали единственные её подруги – чёрная дворовая Пакля и сиамская голубоглазая Лотта. Обе подобраны на улице. Одна, судя по переломам, задремала в жару под машиной и попала под колесо; вторую – явно домашнюю – Валя отбила у собачьей стаи. Обеих, с разницей всего в год, подобрала и вылечила, мазала линиментом Вишневского, зашивала, перебинтовывала, кормила со шприца, делала уколы.
«Ординатура» в детском саду, когда она пришивала оторванные лапы плюшевым медведям и вставляла новые глаза куклам взамен выпавших, дала свои плоды – в свои тридцать шесть Валя была одним из лучших пластических хирургов области. Был у неё и кот, но не прижился – сбежал, как и прочие её мужчины. Оно и ясно – кому охота жить с бабой, у которой на уме одна карьера, операции, курсы повышения квалификации и семинары? И уж, тем более, много ли радости делить постель с той, кто через день ночует в клинике после многочасовых операций? Сама Валя под нож лечь не решилась, так что могла похвастаться глубокой межбровкой. Что-либо исправлять она не планировала – ради кого?
Как ни хотелось остаться в кровати, мяуканье питомцев выдернуло из-под одеяла. Экран телефона моргнул. Валя сощурилась – без линз она почти ничего не видела. Неужели Буров?
«Надо было с ним уехать вчера. В кои-то веки проснулась бы не одна…»
Но Валя снова, как и в десятом классе, поставила не на ту лошадь. Женя красиво обещал, красиво ухаживал, писал красивые письма из армии. А дембельнулся некрасиво – напился до скотского состояния и на глазах Вали утонул лицом в декольте какой-то малознакомой хабалки. С тех пор, до Симиных поминок, они не виделись. И вот, встретившись спустя пятнадцать лет, он даже не посмотрел на неё, сбежал, прикрываясь делами. А может, и правда, дела? Или семья? Валя не могла вспомнить, носил ли Женя обручальное кольцо.
Надев линзы, разблокировала телефон и вздохнула. Не Буров, и не Женя. Сообщение на автоответчике, от Сережи. Этот тоже всегда смотрел на неё с придыханием, но никаких активных действий не предпринимал. У него теперь семья, дочери-близняшки.
«И он туда же?» – хмыкнула Валя, открывая сообщение.
«Привет, Валь, ты извини, что я так сразу… Зря я вчера эту тему поднял, и с Бурым нехорошо вышло. Не подумай чего, я из-за Симы. Вот ты представляешь, человек о высоком думал, о великом. Мечта у него была – археологом стать. Не как Индиана Джонс, с кнутами-пистолетами, а настоящим, понимаешь?»
Сообщение было длинным. Серый болтал, пока Валя чистила зубы, пока готовила кофе, пока кормила кошек, пока сидела на унитазе.
«Сима хотел стоянки вымерших цивилизаций раскапывать, а сам черепки от горшков на полках переставлял. Или капсулу эту... Она же, всего лишь шестьдесят второго года. И ста лет не прошло. А тоже – вымершая цивилизация… Кто мы? Вымершее поколение? Последние динозавры? Ты извини, Валюш, расчувствовался я, мне даже не с кем… Жена не поймет, она меня на десять лет младше…»
Валя успела пожарить яичницу, и без аппетита ковыряла свернувшийся белок, а бывший одноклассник все нудел, окутывая её мертвящей, неизбывной тоской, что звенела в голосе на фоне тарахтящего двигателя – видимо, Серый записывал из машины. Только звуков дороги слышно не было.
«Я ж помню, ты с этими бинтами-шприцами носилась. Помнишь, у тебя кукла была – “мама” говорила, ты ей пузо разрезала и зашила, потом родители выбросили, чтоб никто не подумал, что в ней фарцу привезли. Всех вылечить хотела. “И тебя вылечим!” Ха! Я же в этой капсуле… Ну, в общем, там пупс этот, с кишками наружу… Тоже, наверное, кто-то врачом мечтал стать, космонавтом… А мы, Валюш, кем стали? Кем?»
Заканчивалось сообщение смазанно, будто Серый потерял нить рассуждения, твердил что-то о «потерянном поколении», начинал петь – «Давайте-ка, ребята, закурим перед стартом». Потом разрыдался:
«... Валюш, мы же реально не знаем, зачем живем. Сами не знаем, кем с-с-стали. Куда шли, и куда идём. Я думал, и на Марсе будут яблони цвести…»
Серый всхрапнул и сообщение оборвалось.
«Напился, что ли? Блин, он же за рулем!» – запереживала Валя, попыталась перезвонить, но абонент не брал трубку. Решила было набрать Серёжиной жене, но спохватилась – ещё невесть что подумает. Три таблетки валерианки не помогли, зато взбодрились кошки – лезли, лизали руки.
Так, на нервах, и прошёл весь день. Валя то начинала прибираться, то листала каталоги маркетплейсов – обычно это успокаивало, но не сегодня. Бокал вина тоже не помог, наоборот, разбудил странную плаксивость: хотелось рухнуть на пол, разрыдаться в полную грудь, выплеснуть накопившееся с Симиных похорон, но глаза оставались сухими. В голове вертелось сказанное Серым: «Кем мы стали?» Второй бокал ухнул как в сухую землю. Валя привычно отщелкнула крышку таблетницы с упаковки бромазепама и заглотила две капсулы. Прислушалась к ощущениям: тревога не отпускала.
Вспомнилось, как маленькая Валюша, играя в доктора с Женей, скормила ему половину домашней аптечки. Мама тогда на месяц заперла её дома, назвав в сердцах «Айболитшей недоделанной», а Женю увезли на скорой – промывать желудок. После, Вале для «игры в доктора» купили банку желтых аскорбинок, и, вскоре, «Айболитша» залечила весь двор до ярко-красной сыпи.
Бромазепам начал действовать, но вместо спокойствия на Валю накатила апатия. Она рухнула на диван и налила третий бокал. Заплетающимся языком скомандовала умной колонке:
– Алиса, включи телевизор!
В зашторенной спальне вспыхнула плазма, по экрану поползли предложения от стриминговых сервисов: сплошная пошлятина – какие-то бандиты и менты, «Бывшие», «Изменники», «Беспринципные»...
Валя горько усмехнулась: девочка, мечтавшая стать доктором, пришивает сиськи и накачивает задницы, а Алиса Селезнёва по заказу включает хоть «Слово пацана», хоть «Беременна в шестнадцать». Заноза тоскливой ностальгии засела под сердцем, как осколок тролльего зеркала. Повинуясь неведомому порыву, Валя вновь обратилась к колонке:
– Алиса, включи «Гостью из будущего».
К третьей серии опустела вторая бутылка. Валя не была склонна к распитию в одиночку, и грешила на кончину Симы – мол, выбило её из колеи. Девочка из так и не наступившего будущего наставляла соседку по палате:
– …берешь обыкновенный мангустин и жаришь его на петеяровом масле!
Мангустинов Валя не пробовала, а схожие по звучанию лангустины оказались обычными морскими тараканами. Лотта запрыгнула на журнальный столик, едва не смахнув хвостом бутылку, и требовательно замяукала. Где-то у ног ошивалась более терпеливая Пакля. Валя взглянула на время – неужели уже вечер? Пора кормить кошек. Поднявшись на ноги, она качнулась, лишившись на секунду равновесия, и глупо хихикнула – это ж надо было так надраться, ещё и в одиночку.
Решительно тряхнула головой. Пожалуй, мешать седативы с вином было не лучшей идеей, тем более на голодный желудок. Надо покормить котов и поесть самой. Но сначала привести себя в порядок. Умыть рожу, опухшую от слёз жалости к себе, согнать водой чугунную тяжесть бутылки сухого красного, снять мицеляркой остатки вчерашнего макияжа. Валя открыла дверь в ванную и остолбенела…
Вместо итальянского, под лазурит, кафеля ванную комнату покрывала казенная больничная плитка – стерильная до кипенной белизны. На ней особенно ярко выделялись окровавленные щипцы, зажимы, куски пропитанной багряным ваты.
А ещё этот операционный кафель создавал прекрасную акустику для оглушающего детского плача, доносившегося со всех сторон разом.
– Что же вы… Кто ж вас так? – спросила Валя, но прикусила язык – ответ на этот вопрос она знала.
Кукла Маша, лишённая платья, сидела, широко раскинув ноги, демонстрируя отсутствие какой-либо анатомии. Её вспоротый живот блестел пластиковой пустотой. Рядом лежала на боку неваляшка с пробитым днищем. Однолапый заяц грустно взирал с раковины отвисшими глазами-пуговицами. В голове раздалось: «Ай-ай! Мой зайчик попал под трамвай!». Но, не оказалось поблизости доброго доктора Айболита, чтобы пришил оторванную лапку на место. «Телеграмма от гиппопотама» затерялась в потоке рекламных листовок и бесплатных газет и была выброшена в картонку под почтовым ящиком, а потому несчастные зверята выли и стенали, страдая от ангины и скарлатины, дифтерита и аппендицита, зияли страшными ранами, исходили кровавыми пузырями. Некому было ставить им градусники и потчевать гоголем-моголем, а потому Валя воочию могла видеть, «что сталось с ними, с больными, моими зверями лесными». Искалеченные пупсы, медведи-инвалиды и прочие изувеченные её равнодушием игрушки – все они страшно мучались, выли, рыдали, всхлипывали в унисон, заставляя дребезжать не только кафель, но и мозг Вали в черепной коробке.
Она споткнулась, сильно ударилась коленом. Теперь слёзы катились по лицу градом. Валя тянулась то к одному, то к другому пациенту, не зная, за что браться; а за спиной, в соседней комнате, Алиса, запертая в пластиковую темницу, провозглашала:
«Нельзя быть такими занудами, как вы, взрослые. Нужно уметь мечтать и верить в чудеса!»
Но в этой проклятой ванной чудесам места не осталось.
∗ ∗ ∗
К полудню Костина нога стала совсем плоха. Он просил передышки каждые десять минут. Ребята тащили товарища по очереди, меняясь после привалов, но силы таяли.
– Нам бы только из леса выйти, – цедил Илья, закидывая на плечо левую руку Кости. – Тут километра полтора, не больше. До ночи успеть…
Брошенные мешки остались далеко позади. Ребята брели, понурив головы. Пока, наконец, на очередном привале Костя не упал лицом в землю и не зарыдал.
– Не могу идти, правда! Больше не встану! Оставьте меня тут!
Все молча встали вокруг. Нужных слов не находилось. Бросить товарища – невозможно, но и как помочь, ребята тоже не знали. Пока Дина хлопотала над Костей, трое мальчишек отошли в сторону, посовещаться.
– Илюх, – прошептал Марат, – придумай, блин, что-нибудь.
– М-можно сделать волокушу из веток, – неожиданно выпалил Гоша. – Я ч-читал, что во время войны п-партизаны так раненых вытаскивали…
– Ай, голова! – радостно потрепал его по плечу Марат. – И как я сам не додумался…
Из наломанных с молодого клёна длинных ветвей удалось изготовить простецкое средство передвижения: стянули бечёвкой толстые основания, а тонкие концы, покрытые листвой, оставили свободными на манер полозьев. Костя к тому времени мало что соображал от боли, его водрузили на волокушу, для надёжности привязав ремнём.
Движение сильно замедлилось. Неровная земля и торчащие корни затрудняли и без того непростую задачу. Но четвёрка, обливаясь потом, упрямо тянула за собой раненого друга, точно бурлаки. Деревья стали реже, промеж их стволов забрезжил где-то впереди солнечный свет.
Метров сто-сто пятьдесят.
Дина споткнулась и упала, отбившись от группы. Илья бросился помогать. Гоша выпустил ношу, измождённо замотал головой.
– Не могу бо-больше, – простонал он. – Н-ни ног, ни спину не ч-чую.
– Ребят, держитесь! Мы же пионеры! – попытался всех подбодрить Марат, не подавая виду, что тоже держится из последних сил. Волевым усилием он разогнулся, выпрямил спину, широко расправил плечи. Вытер пот со лба и неожиданно запел. – Нам нет преград ни в море, ни на суше!
Одному за другим он помог встать товарищам. С улыбкой на лице. И его улыбка, как знамя, ободряла, даруя силу и терпение. Вдохновлённые песней голоса поддержали Марата:
Нам нет преград ни в море, ни на суше, Нам не страшны ни льды, ни облака. Пламя души своей, знамя страны своей Мы пронесем через миры и века!
И они тащили дальше Костю, не переставая петь. Тащили туда, где кончался лес и начиналось шелестящее колосьями поле. Марат гордо смотрел на товарищей и пел громче всех. Пел гимн свободных людей, гимн несгибаемых героев и счастливых мечтателей.
И звезды наши алые Сверкают, небывалые, Над всеми странами, над океанами Осуществленною мечтой.
– Вон они! Нашлись! – закричал вдруг чей-то голос вдали. – Сюда! Нашлись!
Взрослые, в серо-зелёных накидках, с собаками на поводках, бежали к ребятам. А те, обессилев, падали на землю, улыбаясь своей победе.
∗ ∗ ∗
С поминок прошло меньше недели. Женя старательно не вспоминал о неловком воссоединении с одноклассниками. Открывал в телефоне контакт Вали, палец замирал над кнопкой звонка, но не опускался. Закрутились, завертелись рабочие будни, с карточки сняли очередной платеж по кредиту и, в результате нехитрых калькуляций, Женя пришёл к выводу, что придется работать в ночь. Когда его, невыспавшегося после смены, разбудила трель звонка, он, не глядя, до хруста зажал кнопку отключения на телефоне, пока тот не вырубился. Звонок повторился. Женя разлепил глаза: звонили в дверь. Для ясности еще пару раз вдарили ногой. Коллекторы?
Вскочив, Женя натянул джинсы, включил телефон, сразу переведя его в режим камеры, и пошел к дверному глазку. Облегчённо выдохнув, защёлкал замками.
– Бурый! Ты чё так пугаешь?
– Живой, сука!
– Я тут не живу, это так, временно…
– Да насрать. Собирайся, криптомиллионер. Оденься только поприличней. Прокатимся, – Бурый нервно дёрнул подбородком.
– Слушай, Андрюх, сейчас не в тему. Сам видишь, я…
– Валя умерла. – сипло перебил Бурый.
– Как?
– Вот так. Таблеток наелась. Когда хату вскрыли, ей кошаки всё лицо обглодали.
Женя рухнул на край кровати.
«Как же так, недавно виделись же, все в порядке было, зачем…» – все эти глупые, набившие оскомину слова застряли в глотке. Сказать было нечего.
Буров вдруг обернулся, точно кто-то его позвал из подъезда, рыкнул:
– Ты собираешься или как?
– Да-да, минуту…
Сели в машину. Женя погладил кожаное сиденье – не чета его занюханной бэушной «Киа». Буров молча завел двигатель и выехал из двора, уставился на дорогу. Даже радио включать не стал. Тишина угнетала. Женя поинтересовался:
– Мы к ней едем?
– К кому?
– Ну… к Вале.
– Нет, – Буров потянулся на заднее сиденье, вынул оттуда папку. – Вбей адрес в навигатор, там на стикере.
Женя ввёл в телефоне улицу и номер дома.
– Что там, на Котельнической?
– Ты знаешь, что Серый тоже умер? – выдал Буров.
– Он тоже? Они что, вместе…?
– Нет. Серый у себя в гараже утром того же дня. Машину завёл, выхлоп шлангом в салон вывел и…
– Но почему?
– Вот это мы и едем выяснять. Открой папку.
Женя послушно раскрыл сшитые файлы. Газетные вырезки, пожелтевшие справки, распечатки с досье и фотографиями.
– Это что?
– Стажёрки мои накопали. Сумку вишь спортивную? – кивнул Буров назад. – Только не трогай.
– Что там?
– Капсула эта сраная, которую Сима домой притащил.
– Не понял. Причём тут капсула-то?
– Притом. Подумай сам. С ней сначала Сима контактировал, а потом она дома у Серого оказалась.
– А Валя?
– Не знаю, может, и она тоже. Мы ж все тогда в Симиной комнате были.
– И что?
– И то! Я, Жекон, в МЧС больше десяти лет оттрубил и в совпадения не верю. И что трое нормальных здоровых людей на ровном месте руки на себя наложили один за другим, у меня в башке, извини, не укладывается.
– Думаешь, она… отравлена? – спросил Женя и сам усмехнулся от невероятности такого предположения.
– Я тоже грешил на какой-нибудь галлюциноген или психотроп. – кивнул Буров. – Когда про Серого узнал, сам на место приехал. Захожу, а эта лярва ржавая стоит на почётном месте, закрученная, всё содержимое внутри. У меня что-то ёкнуло. Дай, думаю, проверю. Забрали, в лаборатории вскрыли под наблюдением, анализ провели…
– И что?
– Да ничего. Ни вирусов, ни ядов. Обычная капсула времени. Внутри – детский хлам какой-то – дощечка, ракета, пупс плюшевый… Таких на просторах бывшего Союза под каждым гипсовым пионером знаешь сколько?
– Тогда зачем всё? Куда мы едем?
– Говорю ж, в совпадения не верю. Решил копнуть – что за капсула такая, да откуда. Её, оказывается, под Тверью заложили, в пионерлагере «Искра». Поднял базы данных, газетные архивы, нашел кое-как.
– Чего нашел?
– Пионеров, ясен хрен, что эту капсулу зарыли. Не всех, конечно. Сам глянь, – Буров заложил резкий вираж и свернул на Садовое, подрезав «Газель». – Георгий Числов, пятидесятого года рождения. Этого долго искать не пришлось, засветился больно. Отслужил в десанте, в годы перестройки сколотил ОПГ, попал под внимание спецслужб и… обзавелся гранитным памятником. Листай дальше.
Женя перелистнул на следующее досье, не понимая, к чему ведет Буров.
– Динара Гайнуллина, пятидесятого года. По мужу – Орлова. Работала детским врачом. После девяносто первого выскочила за заграничного хлыща и свинтила в Канаду, там её след, к сожалению, и теряется. С мужем тоже оказия вышла: Илья Орлов, и снова пятидесятого, бывший сотрудник НИИ. Жена, когда свалила, квартиру ему оставила. Он то ли разменять хотел, то ли к родителям поближе переехать, но, по ходу, нарвался на чёрных риелторов. Дальше – сам видишь…
Женя видел. Последней записью за 93-й год числилось «без определённого места жительства».
– Этого под теплотрассой искать толку мало. С Константином Дашкевичем тоже промашка вышла. Найти не трудно – вон, на Волковском лежит. В авиаучилище не поступил, не прошел по здоровью – с ногой у него там что-то было. Пошел на инженерное, по специальности проработал недолго. В девяносто втором скончался от передоза. Тогда «хмурый» знатно народу сгубил.
– Ты это к чему? Что передохли они как мухи? А мы причём? Куда мы едем? Хорош интригу наводить!
– Во! Эт самое интересное! Едем мы к пятому члену этого экипажа – Марату Бакиеву, пятьдесят первого года. Ушлый говнюк! – цокнул Буров. – По комсомольской линии клещом к партии присосался – не оттащишь. Сначала секретарём комсомола заделался, потом выслужился до райкома ВЛКСМ, а там до партийной номенклатуры рукой подать…
– Андрюха-а, капсула тут причем? Валя, Серый, Сима? На кой ляд ты это рассказываешь?
– Чтоб ты, Жекон, контекст улавливал, и понимал, к кому едем, и как себя ставить надо. Марат Забирович одной рукой активы в кооперативы переводил, а другой – законы о собственности проталкивал. К Шеварнадзе, на минуточку, без стука в кабинет... Когда в девяносто первом жареным запахло, он с ГКЧП слился, артрит, видите ли, уехал лечить на Минводы. А вернулся уже под Ельцина. Его, Борис Николаич, правда, быстро раскусил и на пенсию отправил от греха подальше, но этот старый ящер ещё не все зубы растерял. Так что – смотри в оба, клювом не щёлкай. Говорить буду я, а ты…
– Что я? Я тебе зачем?
– Затем. Вдвоем надёжней. Ситуация стрёмная вырисовывается. Приглядывать надо друг за другом. Нас двое осталось… – Буров выпучил глаза и резко дал по тормозам. Сзади сигналили. Никакого препятствия на дороге не было. Буров помигал поворотниками, заворчал. – В хер себе подуди, полудурок…
– Ты трогал капсулу! – поразила Женю догадка. – Ты её открывал!
– Конечно, открывал! Со всеми предосторожностями – в респираторе, в перчатках…
– И? Тоже что-то чувствуешь? Слышишь голоса?
Буров молча мотнул головой – точно прогонял из ушей посторонний шум.
– Ага. И зовут они не в райские края… Ты знаешь, Жекон, я в мистику верю меньше, чем в совпадения. Но факты – вещь, сука, упрямая. Может, комбинация предметов вызывает когнитивное искажение. Или хитрый гипноз какой. А, может, советская магия. Слыхал про исследования биоэнергетики: поле сознания, Нинель Кулагина там... Пентаграмма из высоток опять же! – нервно хохотнул Буров. – Дурка, мля. Может, наш функционер на пенсии что-то да знает. Может и нет. Но вариантов у нас нема.
Женя опасливо отодвинулся от бывшего одноклассника, нёсшего явную чушь. С сумасшедшими лучше не спорить, а общаться с ними в пределах их же логики бреда. Потому поинтересовался:
– Андрюх, если ты тоже «законтаченый», может, мы лучше на метро поедем? Вдруг тебя эта капсула заставит, вон, в столб въехать?
Буров расхохотался:
– Слушай, Колосс, когда ж ты таким ссыклом успел стать, а? Не бздо, я вторые сутки держусь. Как видишь, в петлю не лезу. Чай и тебя с собой не утащу. Тут ехать-то осталось...
И, действительно, высотка на Котельнической набережной вырастала из-за дворников лобового стекла.
– Кучеряво устроился, а? – кивнул Буров. – На совесть делали. Нас переживёт.
Образец сталинского ампира горделиво возвышался над Яузой, поблёскивая звездой на шпиле. Женя засмотрелся на наружные барельефы, а оттого вздрогнул, когда Буров зарычал, вновь резко ударяя по тормозам:
– Какого хрена?
Дорога расцвела алыми огнями стоп-сигналов. Чуть поодаль что-то густо дымило белым. Буров выглянул из-за опущенного стекла:
– Машина перевернулась. Каршеринг по ходу. Дебилы малолетние, прав понакупят и…
Прочие водители тоже высовывали головы из окон, некоторые вышли поглазеть на аварию.
– Встряли мы, Жекон! – крякнул Буров. – Пока пожарка доедет, пока скорая…
– Помогите! – перебил его отчаянный крик. – На помощь! Здесь ребёнок!
Буров сжал руки на руле; заиграл желваками.
– Слушай, а она не рванёт? – опасливо спросил Женя.
– Какой «рванёт»? Это ж гибрид, лопух. Батарея у них хлопнула, цепная реакция пошла. Нам ничего не угрожает. А вот они скоро всю таблицу Менделеева вдохнут, включая изотопы… Где, мля, пожарка? – Буров завертел головой, потом, дёрнув рулем, съехал на обочину. Высунулся из машины, прокричал другим водителям: – На тротуар съебали! Живо! Куда повылазили, черти?
Кто-то послушался, кто-то махнул рукой, один послал Бурова на три буквы. Тот побагровел, выскочил из машины, но морду бить не пошёл. Приложил мобильник к уху, слушая гудки, а из дымящего автомобиля звали на помощь:
– Помогите, пожалуйста! Почему вы стоите? Я не могу выбраться, не могу-у-у…
– Хер ли они не едут? – прорычал Буров, бросив мобильник на водительское сиденье, и застыл, глядя в клубы дыма, высматривая там что-то. В глазах его полыхнул неведомый огонь. Взгляд вдруг обрёл гранитную твёрдость. Голова склонилась, точно он пытался уловить слышимую только ему одному мелодию.
Вдруг Буров отчеканил:
– Бутылку с водой подай. Там в бардачке.
– Андрюх, не надо, ты же сам сказал…
– Быстро! – приказал тот. Голос звенел сталью.
Плечи его расправились, а спина выпрямилась, как на линейке; даже лицо разгладилось, налилось героическим монолитом. Женя не посмел перечить. Подал бутылку. Буров скинул пиджак на асфальт, оторвал рукав рубашки, полил водой и намотал на лицо. Осознав, что тот собирается делать, Женя схватил товарища за оставшийся рукав, выпучил глаза:
– Не вздумай!
Тот и не повернулся – со странной улыбкой он смотрел на место происшествия, точно оттуда махал ему старый знакомый. Даже голос стал другим, когда Буров громыхнул:
– Не бздо, Жекон! Я ж в ГДЗС служил. Не учи дедушку кашлять! – и добавил совсем уж чужим, зычным басом. – «Нет нам преград на суше и на море…»
Вырвав руку из пальцев Жени, Буров рванул к дымящемуся гибриду. Гаркнул:
– Лица закрыли!
Мощным ударом ноги Буров выбил боковое стекло водителя и бесстрашно полез внутрь, а поток белого дыма все усиливался. Женя выскочил из машины, застыл, не зная, что делать дальше.
Тем временем, с водительского сидения перевернутой машины, надсадно кашляя, выбралась девушка. Ей едва хватило сил, чтобы отползти метра на полтора, после чего она рухнула плашмя на асфальт. Тут к ней подбежали доброхоты из водителей, загремели аптечками. Кто-то достал огнетушитель, хотел броситься к машине, но его осадили:
– Куда, дурак? Траванешься!
Девушка отталкивала руки помощников, рвалась, билась, кричала:
– Лёша! Лёшенька! Помогите! Он еще внутри! Лёша!
Валивший из батареи ядовитый чад скрыл машину почти целиком, не было видно, что происходит внутри. Девушка рыдала, размазывая кровь по иссечённому битым стеклом лицу. Вдалеке завывали сирены пожарки.
– Давай, Андрюха, чего ты там? – шептал Женя. – Давай, братан!
Наконец, из дымного облака вылетело детское кресло. Малыш был жив. Месяцев шести-восьми максимум. На голове плотно намотана мокрая повязка из Буровского рукава. Кричать малютка не мог – воздуха не хватало, лишь истошно кашлял. Следом из смога показались и богатырские плечи самого Бурова. Одежда дымилась, лицо пунцовое, но поступь – тверда и решительна, а в слезившихся глазах застыл подвиг; всем видом он напоминал бронзовую статую героя-пожарника, ещё не остывшую после литейной. Никакой повязки на лице не было. Буров кивнул Жене, прохрипел:
– Как два пальца…
Последнее слово вырвалось наружу писклявым свистом. Лицо Бурова побледнело, он пошатнулся и рухнул на асфальт. Женя устремился к нему. Буров пучил налитые кровью глаза, хватал ртом воздух – как рыба, выброшенная на берег. Выдавил:
– В лёгких… Как стекловата… Помнишь, в детстве…
Губы его распухли и посинели, глаза закатились. Женя разорвал на груди Бурова рубашку и пытался вспомнить – как там делать искусственное дыхание – но его оттеснили подоспевшие медики.
Натянули на побелевшее лицо Бурова кислородную маску, но было поздно. Богатырская грудь дёрнулась пару раз и застыла, тело затрясло мелкой дрожью – система пошла в отказ. Из-под маски текла кровавая пена.
Подбежавший фельдшер принялся было давить тому на грудину, но второй махнул рукой. До Жени донеслось:
– Без толку! Он через переднее влез. Там не лёгкие, а каша. Иди, этими займись…
И оба медика споро вскочили, поспешили к виновнице аварии и дохающему малышу. А Буров остался лежать на асфальте. Конечности его скрючились, как у мёртвого насекомого. Женя, охваченный ступором, до слёз вглядывался в остекленевшие глаза бывшего одноклассника, в надежде найти на дне хотя бы искорку жизни, но выпученные глазные яблоки закатились и взирали куда-то внутрь черепа.
∗ ∗ ∗
Газетчики фотографировали без устали: подле знамени отряда, на центральной лагерной аллее, напротив статуи Ленина, рядом с директором лагеря, отиравшим пот с блестящей лысины. Ребята волновались – шутка ли, попасть на первый разворот «Пионерской правды». Дина краснела и оправляла юбчонку, а Гоша пыхтел, постоянно приглаживая непослушные волосы. С Ильи сняли очки с разбитым стеклом, и теперь он близоруко щурился в объектив. Костя шатался на костылях с загипсованной ногой, и только Марат был единственным, кто грелся в лучах славы, наслаждаясь шумихой.
Директор лагеря внезапно объявил, что в честь сорокалетия Всесоюзной пионерской организации в «Искре» будет заложена капсула времени – послание пионерам грядущих поколений. Планировалось помимо письма вложить туда лучшие поделки, изготовленные на лагерных кружках, но директор настоял, чтобы именно пяти храбрецам выпала честь сохранить в металле предметы, хранящие память их подвига. Всё это – под прицелом неутомимых столичных газетчиков.
Костя, грезивший полетами к далёким планетам, вложил внутрь миниатюрную ракету, вылепленную из глины и обожжённую в печи на занятиях по лепке. Завернул для надежности в бережно сохранённую вырезку из прошлогодних «Известий», заголовок её гласил: «Советский человек в космосе».
Илья оставил собранный им вручную радиоприёмник, настроенный на Москву. Дина, отчаянно смущаясь, принесла сшитую на занятиях «Юных санитаров» плюшевую модель человека. Расстегнёшь пуговицу на животе и увидишь миниатюрные органы: печень, лёгкие, сердце, желудок.
Гоша никакие кружки, кроме занятий по гражданской обороне и «юных туристов» не посещал, а потому, вздыхая, вложил в капсулу своё главное сокровище – перочинный нож «Турист».
Замыкал Марат. Он оставил фанерную дощечку, с выжженным рисунком и глянцевым лаком поверх. Рисунок представлял Солнечную систему, между планетами которой были перекинуты исполинские мосты. Победа советского человека, покорившего просторы космоса.
Торжество и дерзость детской мечты.