Предел деформации. Глава 1. Искра.
«Предел деформации» - это балетное понятие, профессионально обусловленная граница между необходимой выворотностью и анатомической патологией.
Есть два предела. Один - психологический. Другой - физический. После стольких лет неудач и провалов, теперь, когда Умути наконец получил свой шанс на дебют, он никому не даст встать у себя на пути. Он сам тщательно подбирал каждого участника трио XLOV, и новому человеку здесь не место.
Руи думал, что сбылась его мечта, но попал в кошмар на яву.
Как далеко готов зайти Умути в ненависти и ревности, и узнает ли себя после этого в отражении?
Глава 1.
«Искра»
Танцевальный зал был залит серым осенним светом, пробивавшимся сквозь запотевшие окна на шестом этаже. Умути стоял перед зеркальной стеной, изучая отражение двоих парней, ставших его новой вселенной. Его собственные глаза — темные, глубокие, с тем особенным настойчивым огнем, который заставляет людей либо верить, либо бояться, — сегодня выглядели так, словно он не спал последние три дня.
Что, впрочем, было почти правдой.
— Еще раз, — сказал он, не повышая голоса.
Хару, привалившийся к балетному станку и пытающийся отдышаться после семнадцатого прогона, жалобно застонал. В восемнадцать лет он был самым младшим, и усталость проявлялась в нем беззастенчиво — он надувал губы, морщил нос, тер ладонями колени, как обиженный ребенок, которому вместо обещанного мороженого дали брокколи. Его волосы, темные и непослушные, выбивались из-под края шапки и падали на лоб, делая его похожим на взъерошенного воробья.
— Умути-хён, может, сначала воды? — жалобно протянул он. — Горло уже не дышит.
— Горлом не дышат, Хару, — мягко поправил Хён.
Хён стоял у окна, прислонившись плечом к холодному стеклу. В свои двадцать два он был самым высоким — метр восемьдесят пять, прямой, как струна, с широкими плечами и лицом, которое могло быть высечено из мрамора. Но глаза у него были странно мягкими, почти женскими — большими, карими, с длинными ресницами, которые он то и дело опускал, словно боялся, что кто-то заметит в них что-то лишнее. Он редко первым начинал разговор, редко спорил, но когда говорил, его голос — грудной, с той особой теплотой, которая отличает хороших вокалистов, — заставлял воздух в комнате вибрировать иначе.
— Мы сделали уже семнадцать прогонов, — добавил Хён, в его голосе не было ни жалобы, ни просьбы, а только констатация факта.
Умути почувствовал, как внутри нарастает раздражение пополам с острым беспокойством.
Семнадцать прогонов. Восемнадцать, если считать тот, что он заставил их сделать перед завтраком в общежитии. А ведь еще нужно отработать выход к центральной камере, переход на втором припеве, финальную позу, где Хару постоянно запаздывает на полбита. И это только хореография. Завтра с утра запись вокала — Хён должен перепеть вторую строчку в бридже, потому что на прошлой сессии он взял ноту чуть ниже, чем требовалось, и только после записи это стало очевидно. И костюмы еще не готовы, и сценический грим нужно тестировать, и интервью на радио, которое никого не волнует, но без него нельзя, потому что компания сказала: «Вы должны быть везде».
А они ещё даже не дебютировали.
— Еще один раз, — сказал Умути резче, чем следовало. — Потом перерыв.
Хару вздохнул так громко, словно у него вынимали легкие. Но поднялся. Потому что когда Умути так говорит — этим тоном, которым его предки, наверное, разгоняли тучи над Урумчи, — спорить бесполезно.
Они выстроились в линию. Умути — в центре, как всегда, потому что он лидер, и это место никто не оспаривает. Хён справа от него — спокойный, уравновешенный, надежный, как скала. Хару слева — едва достающий макушкой до плеча Умути, вечно находящийся в движении, как ртуть.
Музыка заиграла снова — резкая, рваная, с синтезаторными вставками, которые резали слух, если вслушиваться слишком долго. Умути сам участвовал в ее создании, писал аранжировку, спорил с продакшн-командой о каждом звуке, ночами переслушивал демо-версии в наушниках, пока глаза не начинали слезиться. Эта песня была его ребенком. Его заявлением миру. И она должна была стать идеальной.
Он двигался резко, точно выверенными движениями — плечо, корпус, взгляд в камеру, которой здесь не было, но он видел ее внутренним зрением. Каждый жест, каждая остановка, каждый поворот головы были отрепетированы до автоматизма. Он знал, как свет будет падать на его скулы, как тени лягут на шею, как камера возьмет крупный план в тот самый момент, когда он поднимет подбородок. Он просчитал все.
Абсолютный контроль и предсказуемость дарили спокойствие.
Потому что другой подход означал провал. А провалы он переживал уже достаточно раз, чтобы запомнить вкус — горький, с металлическим привкусом страха, который остается во рту, когда занавес опускается раньше времени.
2015-й, «Super Idol». Он выиграл. Ему было шестнадцать, он был молод, талантлив и так глуп, что поверил: победа — это начало, а не лотерейный билет, который в любой момент могут аннулировать. Он дебютировал в SWIN, китайской группе, которая должна была стать популярной. Должна была, но не стала. Он ушел в 2018-м — или его вышвырнули? Он до сих пор не был до конца уверен. Те года, подёрнутые пылью, он воспринимал с определенным фатализмом и смирением.
Потом «Under Nineteen». И снова — близко, но не достаточно. Потом «Boys Planet» — шоу, которое смотрели миллионы, где он выкладывался по-полной, но его усилий зрители как будто не замечали. Итогом стало унизительное 34-е место и вылет прямо во время подготовки номера, в который он столько вложил.
— Ничего не выйдет, — выдохнул он в тот вечер в опустевшей комнате общежития, собирая вещи, и, наконец озвученная, эта фраза оказалась ядом, осевшим глубоко внутри, убивающим медленно, по капле.
Он тогда не плакал, просто сидел на продавленной койке, смотрел в потолок и чувствовал, как что-то вязкое, жадное, неубиваемое разрастается у него в груди. Это была не боль, а нечто более опасное — медленное осознание того, что, возможно, он недостаточно хорош. Ничем не лучше других, абсолютно заурядный.
Именно это чувство с тех пор осталось с ним, именно оно поднимало голову всякий раз, когда становилось сложно, а ещё сильнее — когда что-то выходило из-под контроля.
Снаружи, в коридоре, послышались шаги. Два человека. Нет, три. Умути узнал походку директора — быструю, нервную, с коротким перекатом с пятки на носок, как у человека, который вечно куда-то опаздывает.
Музыка стихла.
— Перерыв, — бросил Умути, не оборачиваясь. — Пять минут.
Хару рухнул на пол, раскинув руки в стороны, как морская звезда. Хён молча протянул ему бутылку воды, и Хару принял ее с благодарным мычанием.
Дверь открылась.
Вошли трое. Директор «257 Entertainment», Пак Чжэён — мужчина лет сорока с усталыми глазами и вечно сжатыми в тонкую линию губами, который видел в них не артистов, а инвестиционный портфель. С ним — его ассистентка, молодая женщина с планшетом, вечно выглядящая так, словно вот-вот заплачет. И еще один человек, которого Умути не знал, — парень среднего роста в черной толстовке с капюшоном, низко надвинутым на лицо.
Директор оглядел зал — разбросанные кроссовки, бутылки с водой, зеркала, в которых отражалась усталость трёх человек, — и удовлетворенно кивнул, словно проверяющий, пришедший с ревизией.
— Хорошо работаете, — похвалил он абсолютно незаинтересованным тоном. — У меня есть новость.
Умути почувствовал, как по позвоночнику пробежал холодок. Само появление директора компании в репетиционном зале было необычным, но то, что он лично пришёл сообщить некую новость, абсолютно точно означало, что это будет что-то неприятное и неотвратимое.
— Присаживайтесь, — добавил продюсер и сам опустился на стул, который ассистентка предусмотрительно придвинула к нему.
Хён первым опустился на пол, скрестив ноги. Хару сел рядом, все еще тяжело дыша. Умути остался стоять. Не хотелось выглядеть так, будто он готовится выслушивать приговор.
— Вы хорошо подготовлены, — начал Пак Чжэён, его голос был ровным, деловым, лишенным тех эмоций, которые обычно сопровождают комплименты. — Хореография отточена, вокал — на приемлемом уровне. Умути, твоя работа над текстом и аранжировкой также впечатляет.
Пауза.
— Но.
Умути внутренне сжался. «Но». Это маленькое слово, которое перечеркивает все, что было до него. Слово, с которого начинаются поражения.
— Вам не хватает одного элемента, — продолжил директор. — Не в технике или визуале — вы все красивые, талантливые и работоспособные. Но вам не хватает искры. Того, что нельзя поставить в хореографии и нельзя выучить на вокальных занятиях. Вы понимаете, о чем я?
Он обвел взглядом зал. Хён нахмурился, Хару широко распахнул глаза, как оленёнок, а Умути застыл, чувствуя, как внутри поднимается волна гнева и чего-то еще более сложного. Волна страха и ревности. Он еще не знал, к кому будет ревновать, но уже чувствовал этот кислый вкус на своих губах.
— Поэтому я принял решение, — сказал директор, и его губы изогнулись в улыбке, которая, впрочем, не коснулась глаз. — В группе будет новый участник.
Тишина изменилась. Молчаливое ожидание превратилось в безмолвный крик.
Хару открыл рот, закрыл, снова открыл. Хён не изменился в лице, но его пальцы, лежавшие на коленях, сжались в кулаки.
— Что? — выдохнул Умути. Голос прозвучал хрипло и истерично, и он тут же возненавидел себя за то, что так выдает эмоции. — Вы шутите?
— Я никогда не шучу по поводу работы.
— Но мы репетируем уже три месяца! — Умути сделал шаг вперед, его голос звенел от гнева. — Хореография выстроена на троих, партии распределены. Мы знаем каждое движение, каждое дыхание друг друга. Вы не можете просто взять и добавить кого-то со стороны, как будто мы — это какой-то чёртов пазл!
— Могу, — спокойно ответил Пак Чжэён. — И уже сделал.
— Кто он? — внезапно подал голос Хён.
— Его зовут Чэнь Гуаньжуй, сценический псевдоним — Руи. Он — тайванец, ему двадцать три. Основная специализация — современный танец, балет, традиционные китайские танцы. А ещё он, как и некоторые из вас, участвовал в «Boys Planet».
Умути почувствовал, как земля уходит из-под ног.
— Чэнь Гуаньжуй? — переспросил он, и это имя обожгло губы, как горячий чай, который пьешь слишком быстро.
Он знал это имя.
И помнил его лицо.
2023 год, «Boys Planet». Среди сотен стажеров, среди одинаковых улыбок и одинаковых амбиций был один мальчик, который выделялся. Он не был самым громким или самым напористым, не лез в объективы камер и не раздавал интервью на каждом углу. Но когда он танцевал — черт, когда он танцевал, весь зал замирал.
Умути помнил его неестественную, немного пугающую гибкость, длинные ноги, его лицо — тонкое, с высокими скулами и большими глазами, в которых светилась какая-то тихая, сосредоточенная грусть. Помнил, как другие участники шептались о нем: «Ты видел, как он двигается?», «Говорят, он танцует с трех лет», «Его родители — танцоры, это у него врождённое».
И помнил, как где-то глубоко внутри, в той части души, которую он никому не показывал, проснулось что-то темное, липкое и уродливое.
Зависть.
Он очень не хотел никому завидовать и презирал это чувство. Но оно было там и пускало корни.
— Нет, — сказал Умути, и его голос прозвучал громче, чем он планировал. — Нет. Это плохая идея. Мы уже сформировались как команда. Новый участник разрушит химию. Ему потребуются месяцы, чтобы догнать нас. Мы не можем ждать.
— Вы не будете ждать, — ответил продюсер. — Он догонит. У него отличные навыки.
— Какие навыки? Танцевальные? Мы и так неплохо танцуем. Зачем нам еще один танцор?
— Вам нужна искра, Умути. — Директор наклонился вперед, и в его глазах мелькнуло раздражение. — Вам нужен человек, который заставит людей смотреть, будет для них магнитом. И Руи — такой человек. Он не просто танцор, а настоящий артист, и это то, чего вам не хватает.
— Но это мой проект! — вырвалось у Умути прежде, чем он успел остановить себя.
В зале повисла тишина. Хару сжался, словно пытаясь стать меньше. Хён отвернулся к окну, делая вид, что рассматривает что-то на улице.
— Пока ещё твой проект, — тихо, но твердо сказал Пак Чжэён. — Ты остаёшься продюсером группы, поэтому и думать должен прежде всего о её благе.
Он поднялся, поправил пиджак и бросил взгляд на ассистентку, которая все это время стояла смирно, как статуя.
— Руи присоединится к вам завтра. У него уже есть контракт. Будьте готовы.
Все трое направились к двери, но у порога директор остановился и обернулся.
— И, Умути... — В голосе послышалась явная угроза. — Я знаю, о чём ты думаешь, и понимаю твои чувства. Но попробуй хоть как-то усложнить ему жизнь — и для начала я лишу тебя поста продюсера, а, может, ты и вовсе вылетишь. А он останется. Понял?
Умути ничего не ответил. Он стоял посреди зала, чувствуя, как зеркала смотрят на него со всех сторон, размножая его фигуру, его злость и его бессилие. Бесконечное множество отражений, призраков, готовых его разорвать.
Он был лидером и их продюсером, именно он привел эту группу к порогу дебюта. Умути снова вложил всего себя, на этот раз даже чуть больше.
Но сейчас он чувствовал себя маленьким. Таким маленьким, каким не чувствовал себя с шестнадцати лет, когда впервые понял, что талант не гарантирует победу.
И где-то на периферии сознания, среди страха и гнева, проступил один образ — мальчик с большими глазами, который двигался как вода, и чье имя теперь будет звучать в этих стенах.
Руи.
Умути закрыл глаза.
— Пошёл к черту, — прошептал он одними губами.
За окнами сгущались сумерки, в ноябре темнеет рано. В этом году внезапно для этого сезона ударили морозы, и такой нежданный первый снег начал падать на Сеул, медленно, неторопливо, словно сама природа давала ему время — один последний вечер — прежде чем все изменится навсегда.
Следующая глава --->