— Повторим? [ 2 ]
***
Рёмен Сукуна
Мы часто пересекались на дополнительных занятиях, тянувшихся до появления первых звезд и утомляющих недовольным фырканьем выдохнувшихся под конец дня студентов. Только она не выглядела уставшей и всегда увлеченно слушала лекции. Вместо тетрадей она использовала листы бумаги, которые со стороны являли собой хаотично собранные стопки. Но это лишь со стороны. Рёмен заметил, как быстро она ориентировалась в записях, словно наизусть помнила каждый лист и все то, что успела на нем вывести. На ее рюкзаке висела смешная лягушка, которая постоянно маячила перед мужчиной, когда девушка проходила на свое место по соседству и поворачивалась к нему спиной.
— Привет, — легко и просто сказала она как-то раз, заметив, что Рёмен разглядывал её плюшевую игрушку.
Ее серебряные глаза слегка засветились, словно поймали солнечные лучи, когда Сукуна едва заметно кивнул на приветствие. Он наклонил голову, пытаясь уловить запах девушки, но у него ничего не вышло.
За тот месяц Рёмен успел изучить ее настолько, насколько позволяли их редкие встречи. Всегда опаздывает на несколько минут. Натягивает капюшон, когда в плохом настроении. Пытается рисовать лица на полях конспектов, но выходит отвратно. Не любит отвлекаться на телефон. Любит рисовые булочки и всегда жуёт их в перерывах. Не стремится завязать знакомства, хотя многим из группы она нравится. Например, тому смазливому парню со второго ряда, который, как собака, ждёт ее появления, виляет хвостом и тявкает свое убогое “здравствуй”.
Сукуна старался не увлекаться чтением девушки, но чем больше проходило времени, тем непослушнее становился взгляд, стремящийся к ней. Одним вечером она, по привычке сложив руки за спиной, склонилась над ним и предложила выпить кофе. Он до сих пор не понимал своей уверенности в том, что тогда она на самом деле желала не кофе, а секса. Рёмен лишь хотел провести ее в камерное кафе в другом корпусе, но, оказавшись в тесноте обсерваторской каморки, не удержался, чтобы не потянуться к ней, настойчиво смяв мягкие губы своими, жёсткими и прокуренными. На секунду она отступила, но в следующий же момент ответила с не уступающим ему напором, призывно переместив мужские руки с талии на ягодицы. Рёмен и сам до конца не понял, как получилось, что ее сладкие стоны таяли на его шее, пока она самозабвенно двигала бедрами, сидя сверху на нем. Они не утруждали себя тем, чтобы полностью раздеться: ей достаточно было стянуть брюки и задрать рубашку, порвав пару пуговиц, а ему— приспустить джинсы с давно натянувшимися на паху боксерами.
— Мне так нравится, — прошептала она, когда он доводил ее до финала во второй раз, крепко держа изящную ножку под коленом и входя под таким углом, под каким ее стоны были особенно очаровательны.
Рёмен категорически отрицал радостную эйфорию, когда услышал от девушки предложение повторить. Он маниакально убеждал себя, что в основе их отношений — лишь первобытное животное влечение. Он старательно не задерживался мыслью на тех моментах, когда он особенно жадно прижимался губами к ее губам, когда не позволял ей отстраниться, загоняя член в ещё более податливую после оргазма плоть и желая на несколько минут дольше почувствовать тонкий аромат ее тела. Аромат такой невесомый и неуловимый, какой была она сама. Иногда Рёмена захлестывало желание подарить ей парфюм, который бы шлейфом тянулся за девушкой и — самое главное — оставался призраком на его одежде. Но он быстро отказался от этой идеи: каждый раз, когда он прижимался к девичьему телу, был для него особенным, полным томительного ожидания и сладкого удовольствия. Ему нравилось это чувство — чувство воссоединения с тем, кого ты так давно желал. Парфюм бы только все испортил.
Как-то раз Рёмена задержали на межфакультетских курсах. Час нудного разъяснения формальных деталей будущей проектной деятельности вывел его из себя, ведь за этот час девушка могла уже уйти, несмотря на их договоренность. Но когда он почти выбил дверь в их излюбленную каморку, его встретил аромат свежей выпечки и слабо заваренного кофе.
— Ты не ушла?
— Я взяла тебе пончики.
Они сказали это одновременно. На лице девушки не было ни намека на недовольство — лишь ненадолго проступило удивление от его вопроса.
— Зачем мне уходить, если мы договорились о встрече? Я же знала, что ты можешь задержаться.
Она всегда говорила так легко и беспечно. И непотребные предложения она делала таким же неизменным тоном. И это изводило. Рёмена действительно изводила мысль, что девушка ждёт не самого Сукуну, а лишь секс с ним. Что она не чувствует той же бури, какая обрушивается на него. И тем не менее она никогда не бросалась на него, игнорируя его настрой, никогда не отрывала от дел и спокойно принимала отказы. Прежде чем потянуться к ремню на его джинсах, она пробегала пальчиками по напряженным плечам, слегка царапаясь, чтобы он нагнулся, а потом покусывала мочку, шепча что-то несуразное, что совсем не вписывалось в понятие прелюдии.
— Ты знал, что через пару десятков лет мы не будем видеть звезд? Ты знал, что большая грудь у обезьянок не считается привлекательной, а наоборот, отталкивает самцов? Ты знал, что на мне нет белья?
Рёмен не признавался себе в том, что каждый раз он с нетерпением ждал этого вопроса. Ждал времени, когда она довольно прижмется к нему после бурного секса, приходя в себя и лениво листая его конспекты и чертежи. Ждал новой встречи, во время которой он узнает, какую начинку она любит, почему никогда не носит зонт и зачем ей карточка с Хисокой, что неизменно оказывается в заднем кармане ее джинсов. Больше. Он хотел знать больше. Он хотел ее больше. При всей телесной доступности, какую позволяла эта девушка, она оказалась самой недоступной из всех женщин, что были до нее. Секс с ней… с каждым разом становился одновременно слаще и мучительнее, ведь Рёмен больше не мог игнорировать злобы, постигающей его в момент их расставания. Злобы, захлестывающей его с головой, когда он видел, как тот самый смазливый тип пытался взять ее за руку. Злобы, переросшую в ярость, стоило ему увидеть неделю назад соприкосновение их губ.
И эта ревность, разъедающая его изнутри, и стала причиной тому, почему тогда в душевой он перешел черту. Ревность, что убивала клетки мозга и превращала его в животное, игнорирующее попытки девушки высвободиться и желающее лишь одно — показать и ей, и другим, что она принадлежит ему. К счастью, Рёмену хватило мозгов и сдержанности хотя бы не рычать порнушное “ты — моя” ей на ухо…
Вспоминая сейчас об этом, Сукуна не удержался и с силой приложился кулаком о лоб. Идиот. Она не принадлежит тебе. Ты не имел права так думать. Не имел права ревновать. Не имел права так психовать и превращать ее в игрушку своей ярости. И хотя после того показательного секса в душевой их губы долго не отрывались друг от друга; хотя он приложил все усилия, чтобы помочь растерянной и — о, как же приятно было на это смотреть — затраханной девушке привести себя в порядок; хотя он, подобно джентльмену, накормил ее и отвез домой — все это не стерло с ее лица выражение задумчивости и чего-то еще, чего-то такого, в чем Сукуна отчаянно не желал распознать страх. И хотя на сегодняшнюю стычку в столовой она отреагировала со смехом, что-то все равно заставляло Рёмена беспокоиться.
— Ты меня позвал, чтобы мы вместе помолчали?
Кендзяку вытянулся на скамейке, нагретой солнцем. Рукава его кимоно рассыпались вокруг, узором напоминая раскрытые крылья, оттого вся его фигура походила на бабочку, пришпиленную иголками и накрытую стеклом в угоду зрителям. Смольные черные волосы блестели на солнечном свету, оттеняя неестественную бледность молодого лица. И даже едва заметные шрамы на лбу не искажали его красоты.
— Я передумал, — раздраженный тем, что его вырвали из потока мыслей, бросил Рёмен.
— Это касается слухов о тебе? — Кен прикрыл один глаз, внимательно наблюдая за Сукуной.
Тот промолчал.
— Про девчонку, которую ты недавно трах…
— Я же сказал, я дрочил, — невозмутимо ответил Рёмен, выстукивая сигарету.
Кен с минуту смотрел на тенью нависшего курильщика, а потом смиренно пожал плечами.
— Как скажешь, будем придерживаться твоей версии. Только ведь я знаю, зачем на самом деле ты требуешь каждый раз с меня ключи от разных углов универа. Чем вам постели друг друга не нравятся?
— Их недоступностью.
Кен снова прикрыл глаз, а уголки его губ слегка опустились.
— Мне кажется, что я серьезно привязался, — продолжил Рёмен. — Проблема в том, что я не знаю, как ей об этом сказать.
— Так значит девчонка все-таки есть? — уточнил Кен.
Рёмен лишь прищурил глаза, выжидающе смотря на развалившегося брюнета. Тот понял намек и вернулся к обозначенной проблеме.
— Ртом? — на улыбке протянул Кен. — Как еще об этом сказать? Точно не трахая ее в мужской раздевалке и не ставя ее в неловкое положение.
Сукуна в очередной раз приложился кулаком о лоб.
— Я не знаю, что на меня нашло, — злясь, процедил Рёмен. — Я приревновал ее, а дальше…
— Трахнул ее в душе, шокировав тем самым неокрепшие умы и члены первогодок, — закончил за него Кен, довольно жмурясь.
— Перестань это повторять, — рявкнул Рёмен, стряхнув пепел на расслабившегося брюнета.
— Иначе меня тоже трахнешь? — лукаво улыбнулся Кен, не обращая внимание на сигаретный тлен. — Ладно, успокойся. Но я действительно не скажу ничего нового. Ты должен с ней поговорить, вот и все.
— Почему нельзя просто заниматься сексом? — в никуда тихо спросил Сукуна.
— Потому что это огромный выброс гормонов, — цокнул Кен. — Неудивительно, что ты привязался, особенно, если она и до этого тебя привлекала. Это же элементарная биология.
— И каков шанс, что с ней происходит то же самое, что и со мной? — нехотя вновь спросил Рёмен.
Кен нахмурился.
— Не знаю. Зависит от человека. Обычно это можно заметить по маленьким жестам. Ну например… чем вы занимаетесь помимо того, что трахаете друг друга?
— Едим и читаем конспекты.
— Какая страсть, — Кен скорчил рожу, будто его тошнит. — Не думал, что ты такой скучный.
Рёмен проигнорировал придурка, вспоминая то, с каким увлечением она оставляла пометки в его записях. Он понимал, что отравляет свой мозг потенциально ложными надеждами, но не мог себя остановить.
— Ты оказывал ей знаки внимания? — неожиданно спросил Кен.
— Что?
— Ухаживал, приглашал куда-то, делал комплименты, — перечислил брюнет, при том изогнув бровь, будто объяснял элементарные вещи нерадивому ученику. Впрочем, так и было.
“Избавиться от спермы считается?”, — чуть не сорвалось с губ Рёмена, но он сдержался. Ухаживал ли он за ней? Они поочередно делились перекусами и угощали друг друга сладостями — это подходит? Тогда считается ли, что и она за ним ухаживала? Это знаки внимания или она кормила его, чтобы он хорошо ее трахал?
— Видимо, сложный вопрос, — вглядываясь в непроницаемое лицо застывшего Сукуны, подытожил Кен. — Сколько вы встречаетесь?
— Больше четырех месяцев.
— И как часто?
— Достаточно, — оскалился Рёмен, а Кендзяку поднял руки в капитулирующем жесте.
— И как вас еще не поймали… Да успокойся уже. Это большой промежуток времени. Я не хочу тебя обнадеживать, но ведь она тоже вкладывалась в эти встречи — биология не может обойти ее стороной. Возможно, и она привязалась к тебе. Не так сильно, но шанс есть.
— Разве по мне не видно, что я хочу чего-то большего? — вдруг спросил Рёмен, выглядя при этом так потеряно, словно он котенок под дождем. Злой зубастый котенок.
Кен резко сел, поджав под себя ноги, и обвел придирчивым взглядом всю фигуру Сукуны. Последний видел в темных глазах отражение мыслительного процесса, генерирующего ответ.
— Если ты трахаешься с прожигающим взглядом, будто ты новая версия терминатора, а выражения лица у тебя при этом такое же жуткое, как сейчас, то я бы на ее месте задавался вопросом, будет ли расчлененка после оргазма или обойдемся простой поножовщиной.
Однажды она сказала: “секс — это способ коммуникации”. И Сукуне было крайне интересно, что значила для нее их последняя встреча.
***
Интересно, что это значило?
Какая-то часть меня тревожилась из-за слухов, а другая понимала, что в стремительной студенческой жизни молва о событии, каким бы впечатляющим оно ни было, утихает так же быстро, как поначалу ярко вспыхивает. Когда я поступала, подобных историй был десяток, а еще парочку — о несостоявшихся убийствах. Последние придумали в канун Хэллоуина и так запарились на их пиаром, что все вышло из-под контроля и кто-то всерьез поверил — даже полиция приезжала. Но все же Рёмен действительно перестарался…
С ним было что-то не так, но я не могла понять, что именно. Что он пытался сказать в наш последний раз? Он хотел разорвать наши отношения, поэтому постарался над ярким завершением? Почему он так злился тогда? Покачав головой, я отбросила пустые размышления и достала телефон, чтобы отправить сообщение.
Я нашла Рёмена у пруда под сакурой, что только-только начинала цвести. Он сидел прямо на земле и не сразу заметил, как я подошла. Склонившись прямо над ним, я посмотрела вверх-тормашками на его губы и решила сразу перейти к делу:
— Так что это было?
Щеки Рёмена слегка зарделись, и я прищурилась, подумав, что мне показалось. Сукуна недолго смотрел мне в глаза, а вскоре отвел взгляд. Я скинула рюкзак ему на колени и села рядом.
— Я про наш последний раз в…
— Я ревную, — перебил он меня.
О. О. Он меня… ревнует?
— Я должен извиниться за последний раз, — четко проговорил Сукуна, словно давно приготовил слова. — Я не хотел быть грубым, хотя я солгу, если скажу, что мне не понравилось и что я не хотел бы повторить. Но дело не в сексе. Дело в том, что я приревновал тебя к тому долбоебу, который поцеловал тебя на прошлой неделе.
Он приревновал меня к Сайе? Я удивленно моргала, глядя на Рёмена, не сводящего глаз с пруда.
— И это началось давно. Я давно хочу проводить с тобой больше времени и не хочу, чтобы наши встречи ограничивались сексом. Я хочу встречаться с тобой. Но это лишь мое желание. Я пойму, если ты откажешь.
Я с минуту непонимающе смотрела на Рёмена, который, склонив голову, остановил на мне взгляд рубиновых глаз, а потом решилась уточнить:
— Но мы разве не встречаемся?
Никогда не видела, чтобы Сукуна так смешно выпучивал глаза. Я растерянно улыбнулась, но быстро вернула лицу серьезное выражение, так как Рёмен выглядел словно грозовой циклон.
— Мы трахаемся, а не встречаемся.
Подтянув ноги к подбородку, теперь уже я отвела взгляд.
— Так ты хочешь…
— Приватности, — не давая мне закончить, резко чеканил Рёмен. — Эксклюзивности. Хочу ходить с тобой на свидания и приглашать в свою постель. Хочу видеть тебя по утрам, а не довольствоваться поздними встречами в каморке. Хочу, чтобы ты была в моей жизни не только во время университета.
Сукуна откинулся на руки, не сводя с меня глаз. Грубые черты его лица, обычно выражающие скуку, слегка преобразились: легкий румянец на скулах вернул им живость, напоминая, что Рёмен достаточно юн и не так грозен. Не так грозен для меня. Губы дрогнули в нервной улыбке, когда я ухватилась за эту мысль. Тот Рёмен, которого я знала, отличался от слухов, иногда доходящих до меня, скитающейся по периферии сплетен. Тот Рёмен больно кусался, оформлял самые аккуратные конспекты, рано ложился спать, отдавал мне большую половину рисовой булочки и помнил ответ на вопрос, почему в заднем кармане моих джинсов лежит коллекционная карточка с Хисокой.
— То есть ты влюблен в меня? — встав на колени, руками я схватила Рёмена за плечи.
Тот слегка прищурился и изогнул губы.
— Похоже на то.
— Так в чувствах не признаются, — я улыбнулась, переместив ладони на горячую шею.
Сукуна закатил глаза, где беспокойно ревело алое зарево. Прежде чем он успел что-то сказать, я коснулась его губ своими, требуя поцелуя. Рёмен опустился на локти, вынуждая меня завалиться на него. Я засмеялась в поцелуй, а Сукуна вдруг отстранился.
— Не хочу играть в это, если все останется, как прежде, — холодно сказал он, словно защищаясь.
— Я бы не стала играть на твоих чувствах, Рёмен.
Я потянулась к рюкзаку, отстегивая от него полюбившуюся Рёмену лягушку, и быстро пристроила плюшевый брелок на шлейку для ремня на мужских джинсах.
— Вместо дамской перчатки.
Полулежа Сукуна наблюдал за моими действиями. Тени от веток гуляли по его лицу, делая выражение более непроницаемым.
— Но мы же не перестанем заниматься сексом?
Рёмен снова смешно выпучил глаза.
— Иногда мне кажется, что мой член тебе нравится больше меня.
— Ты просто слишком хорошо им управляешь.
Я слегка высунула язык, и Рёмен наконец улыбнулся. Поглаживая его плечи, я размышляла о последнем неозвученном моменте. Заметив мою задумчивость, Сукуна, прищурив глаза, начал:
— Если ты думаешь о сексе в душевой, то это исключение. Я не…
— Вообще-то мне понравилось, — я быстро накрыла жесткие губы своей рукой. Глаза Сукуны вспыхнули, но он старательно держал лицо, поэтому я, оседлав его талию и прижав наши тела еще теснее, сказала так томно, как только могла: — Так что… повторим?
─── ⋆⋅☆⋅⋆ ───── ⋆⋅☆⋅⋆ ───── ⋆⋅☆⋅⋆ ───── ⋆⋅☆⋅⋆ ───── ⋆⋅☆⋅⋆ ───── ⋆⋅☆⋅⋆
Авторское примечание:
＃ : в этом сюжете мне как раз-таки хотелось называть Рёмена “парнем”, а не “мужчиной”, чтобы чувствовался юный дух.
＃ : сцена секса в душевой мне очень нравится, хотя она и не подробная. Тем не менее я понимаю, что она может быть воспринята как сцена принуждения/насилия, ОДНАКО я такой смысл не закладывала. Сукуна, хоть и игнорировал протесты, все же был внимателен к девушке, поэтому он бы остановился сразу, стоило ей сказать четкое и категоричное “нет”. Героиня же открыта для таких экспериментов, ее это никак не травмировало, а наоборот, только возбудило.
Однако всегда согласуйте подобные моменты со своим партнером и следите за его реакцией, иначе процесс, который должен предполагать обоюдное удовольствие, перерастет в насилие.
＃ : я не люблю презервативы в сюжетах, поэтому описываю половой акт без этого метода контрацепции. Считайте, что первые разы герои предохранялись, однако потом, предъявив друг другу справки, перешли на альтернативные способы контрацепции.