Последний путь?
https://mrakopedia.net/wiki/Последний_путь%3F
Рассказ из тетради, найденной в доме, которого, согласно кадастровым документам, никогда не существовало.
I. Подготовка
Я не верю в сверхъестественное. Это первое, что необходимо понять, прежде чем читать дальше. Второе — я не был болен, когда начинал. Третье — если в моих записях встречаются противоречия, то они относятся к событиям, а не к памяти о них.
Я готовился к ритуалу сорок три дня.
В старых переводах мифа об Иркалле, подземном царстве мёртвых, встречалось упоминание о человеке, который мог войти туда живым, но лишь при условии, что на время перестанет принадлежать миру живых. Я не искал бессмертия, не хотел разговаривать с умершими родственниками и, уж конечно, не собирался вызывать демонов. Меня интересовало нечто гораздо более скромное: можно ли лишить сознание привычных ориентиров настолько полно, чтобы оно перестало отличать собственные мысли от того, что обычно называют внешней реальностью?
Иркалла подходила для этой цели идеально.
В ней не было ни огня, ни солнца. Мёртвые не пили воды, не ели хлеба, а существовали в состоянии, которое древние тексты описывали то как голод, то как вечное насыщение прахом. В одном из фрагментов говорилось о привратнике, который узнавал пришедшего по тому, что тот не отбрасывал тени.
Я решил повторить путь мертвеца в пределах собственного подвала.
Подвал находился под домом моей бабушки. Она умерла шесть лет назад, дом достался мне, а вместе с ним — сырость, трещины в фундаменте и тяжёлая железная дверь, которую прежде использовали для хранения угля.
Я закрыл вентиляционные отверстия, заложил щели, завесил лампочки, закрасил окна чёрной краской с обеих сторон и обшил дверной проём плотной тканью. Я хотел добиться абсолютной темноты.
Не полумрака. Не темноты, в которой глаза постепенно различают очертания мебели.
Абсолютной.
В первый вечер я выключил свет и подождал, пока исчезнет последнее послесвечение.
Оно исчезало медленно. Сначала пропали стены. Затем пол. Затем мои руки, поднятые перед лицом.
Когда я перестал видеть собственное тело, мне показалось, что я наконец-то остался наедине с собой.
Это было приятное чувство.
Я ещё не знал, что именно оно окажется самым опасным.
II. Пища для мёртвых
Съедобную глину я заказал у поставщика, который продавал её как минеральный продукт для употребления в пищу. Мне было важно, чтобы она не имела вкуса. Не потому, что я собирался умерщвлять себя голодом, а потому, что хотел свести питание к чисто символическому действию.
Я представлял себе, что глина — это земля, которая ещё не стала могилой.
В первый день я съел небольшую порцию. Она хрустела на зубах и оставляла во рту ощущение, будто я лизнул холодную стену старого дома. Я запил её водой.
Второй пункт ритуала был сложнее.
Я сшил одежду из перьев.
Перо за пером, ряд за рядом, я прикреплял их к грубой подкладке, пока не получилось нечто среднее между плащом и оперением большой птицы. Я не знал, какой именно птице оно должно было подражать. В текстах упоминались чёрные птицы, сопровождающие души в подземное царство, но нигде не говорилось, что они были воронами. Вороны — это уже поздняя интерпретация.
Мой плащ был сделан из серых и бурых перьев. Некоторые я купил, другие нашёл в лесу. Одно перо оказалось белым, и я долго пытался понять, откуда оно взялось. Оно не подходило ни к одному из остальных.
В конце концов я оставил его.
Мне казалось, что оно напоминает о том, что я ещё не мёртв.
Вечером второго дня я надел плащ и сел в центре подвала.
Затем начал ждать.
Я не пил.
Это условие я сформулировал для себя ещё до начала ритуала: не пить, как мертвец в Иркалле, которому не полагается ни утоления жажды, ни облегчения. Я понимал, что вода — не метафизическая условность, а физиологическая необходимость. Поэтому мой план изначально предусматривал лишь краткое воздержание, а не попытку выдержать девять суток без жидкости. Я собирался пить после завершения каждого дня, но только вне темноты, под открытым небом.
Это было рациональное решение.
По крайней мере, так я записал в тетради.
На полях рядом с этой записью чужим почерком было выведено:
«Мёртвые не выходят наружу, чтобы пить».
Я живу один. Почерк похож на мой.
III. Первый день
Темнота оказалась не отсутствием света, а присутствием чего-то другого.
Я знаю, как нелепо звучит эта фраза. Я бы сам не поверил ей, прочитав в чужой рукописи. Но существует различие между темнотой, которую ты видишь, и темнотой, которая остаётся, когда исчезает сам акт видения.
В первую ночь я слышал капли.
Они падали где-то в глубине подвала с равными промежутками, хотя я проверил трубы и убедился, что ни одна не протекает. Я считал их, чтобы не заснуть.
На триста двадцать шестой капле я услышал голос.
— Ты пришёл поздно.
Голос был женским. Он звучал так, словно говорившая стояла в соседней комнате и старалась не разбудить спящего.
Я ответил, что не знаю, который час.
— Здесь не бывает часов, — сказала женщина.
Я решил, что это моя бабушка.
Нет, я не решил. Я испугался, что это она, и потому назвал её имя.
В ответ раздался тихий смех.
Я не буду утверждать, что это действительно был смех. Возможно, так звучал сквозняк, проходящий через отверстие в кладке. Возможно, это был мой собственный голос, отразившийся от стены.
Но в тот момент я понял, почему древние народы считали мёртвых лишёнными имён. Имя — это верёвка, связывающая человека с миром, в котором его помнят. Назвать умершего означало протянуть верёвку в темноту.
И если кто-то потянет её с другой стороны, ты не сможешь понять, кто кого вытаскивает.
Я замолчал.
Капли продолжали падать.
На триста двадцать седьмой я услышал, как кто-то сел рядом со мной.
IV. Третий день
Я пропустил второй день в своих записях.
Не потому, что забыл его. Просто между первой ночью и следующим сохранившимся воспоминанием нет ничего, что я мог бы изложить связно.
Я помню, как проснулся на полу. Помню вкус глины. Помню, что плащ из перьев был застёгнут на груди, хотя перед сном я его снял.
А ещё помню, как долго искал дверь.
Она находилась там, где и должна была находиться, но я не мог приблизиться к ней. Каждый раз, когда я вставал и шёл в её сторону, мне казалось, что стены отступают. Я проходил несколько шагов, вытягивал руку и не находил ничего. Затем садился и ждал.
Это могло быть следствием обезвоживания. Я не отрицаю такой возможности.
Я не отрицаю и того, что тогда мне впервые пришла в голову мысль: возможно, подвал был лишь местом, откуда я начал ритуал, а не местом, в котором он происходил.
Но была и другая мысль.
Что дверь никуда не делась.
Что это я перестал находиться с той стороны, на которой она существовала.
В тот день я услышал шаги над головой.
Сначала они двигались по комнате первого этажа. Затем спустились по лестнице. Затем остановились прямо за дверью подвала.
Кто-то постучал.
Три раза.
— Ты там? — спросил мужской голос.
Я узнал его немедленно.
Это был мой собственный голос.
Не голос, похожий на мой. Не эхо, не запись, не случайная имитация.
Я услышал себя таким, каким бываю, когда разговариваю с незнакомыми людьми: чуть торопливым, вежливым, с едва заметной хрипотцой в конце предложений.
— Открой, — сказал голос. — Ты уже достаточно сделал.
Я спросил, кто он.
— Ты знаешь.
— Докажи.
За дверью помолчали.
Потом голос произнёс фразу, которую я никому не говорил.
Фразу из письма, которое написал своей матери в ночь после похорон бабушки и так и не отправил.
Я не буду её приводить здесь.
Возможно, я произнёс её вслух, находясь в подвале. Возможно, память о письме породила голос, и я просто не заметил, как сам заговорил.
Но я запомнил ответ, который последовал за ней.
— Ты всегда хотел, чтобы она тебя услышала.
Потом шаги удалились.
А я остался сидеть в темноте и впервые подумал, что ритуал может сработать.
И сразу же — что именно этого я и боялся.
V. Четвёртый день
На четвёртый день я обнаружил, что перья шевелятся.
Не все. Лишь некоторые, на левом плече и возле воротника. Они слегка поднимались и опускались, словно под ними проходило дыхание.
Я снял плащ и ощупал подкладку.
Ничего.
Положил его на пол.
Через некоторое время услышал шорох.
Я сел на колени и провёл руками по ткани. Перья были сухими и неподвижными. Я даже рассмеялся, потому что мне стало стыдно за собственный страх.
Потом я услышал дыхание снова.
Оно исходило не от плаща.
Оно исходило из моего рта.
Я дышал слишком громко, слишком часто, словно задыхался, хотя воздух был прохладным и вполне пригодным для дыхания. Мне пришлось приложить ладони к груди, чтобы успокоиться.
И тогда я понял, что не чувствую сердцебиения.
Это длилось, наверное, несколько секунд. Может быть, минуту. Я не могу установить точное время, потому что часов у меня не было.
Я прижал ухо к груди.
Сначала ничего.
Затем три удара.
Медленных, тяжёлых, разнесённых так далеко друг от друга, что каждый казался отдельным событием.
После третьего удара я услышал голос женщины:
— Не считай.
Я отпрянул.
— Не считай, — повторила она. — Здесь считают только тех, кто ещё жив.
Я закричал, чтобы она замолчала.
Мой крик не отразился от стен. Он словно ушёл вперёд, поглощённый пространством, которого не могло быть в подвале шириной четыре метра.
А потом из темноты донеслось:
— Один.
Я заткнул уши.
— Два.
Я начал читать вслух всё, что помнил: таблицу умножения, названия улиц, даты рождения знакомых, первые строки школьных стихотворений. Я называл предметы, которых не видел. Считал собственные пальцы. Повторял своё имя.
Но каждый раз, когда я замолкал, голос продолжал счёт.
На девятом числе он остановился.
И произнёс моё имя.
Правильно.
Так, как меня называла бабушка в детстве, когда хотела, чтобы я подошёл к ней, не испугавшись.
Я заплакал.
Не от ужаса. От облегчения.
И именно поэтому до сих пор не знаю, был ли это голос мёртвой женщины или моя собственная память, которая нашла способ утешить меня в темноте.
VI. Шестой день
Я должен признаться в одной вещи.
Возможно, никакого ритуала не было.
Возможно, я придумал его, чтобы дать форму своему желанию исчезнуть на некоторое время. Я устал от людей, от необходимости объяснять собственные поступки, от бесконечного шума, в котором любое чувство должно было быть выражено, названо и предъявлено кому-то ещё.
Я хотел, чтобы от меня ничего не требовалось.
Даже дыхания.
Даже присутствия.
Если бы я исчез, кто-нибудь заметил бы это не сразу. Мои друзья решили бы, что я уехал. Коллеги написали бы несколько сообщений. Мать позвонила бы дважды, а потом начала бы сердиться.
И мир продолжился бы без меня.
Мне казалось, что это и есть Иркалла: место, где человек наконец перестаёт быть необходимым.
На шестой день я нашёл в подвале песок.
Он лежал небольшим холмиком у стены. Я не помнил, чтобы приносил его туда. В темноте песок ощущался холодным и влажным, а под ним, когда я разгребал его пальцами, обнаружилось нечто твёрдое.
Я решил, что это кусок кирпича.
Но предмет оказался гладким и округлым.
Кость.
Я знаю анатомию достаточно хорошо, чтобы понимать, что это была за кость, хотя до сих пор не могу заставить себя записать её название.
Она была человеческой.
По крайней мере, по размеру и форме.
Я положил её обратно в песок и долго сидел неподвижно.
Потом мне пришло в голову, что подвал старый. Здесь могли храниться строительные материалы. Возможно, во время ремонта кто-то оставил костяной фрагмент. Возможно, это вообще была кость животного.
Я нашёл десятки разумных объяснений.
И всё же, когда я снова коснулся песка, мне показалось, что кость исчезла.
Я разрыл холмик до самого пола.
Ничего.
Тогда я понял, что плачу.
Не из-за кости.
Из-за того, что мне хотелось, чтобы она была настоящей.
Потому что, если кость существовала, значит, здесь действительно было что-то помимо меня.
Значит, я не один.
Или не первый.
Я написал в тетради: «Сегодня я понял, что страх — это не боязнь неизвестного. Страх — это надежда, что неизвестное существует».
Под этой записью появился ещё один ряд букв.
Я не помню, чтобы писал его.
«НЕТ. СТРАХ — ЭТО КОГДА НЕИЗВЕСТНОЕ НАДЕЕТСЯ, ЧТО ТЫ СУЩЕСТВУЕШЬ».
VII. Седьмой день
Я начал разговаривать с ней.
Сначала задавал вопросы, потом перестал ждать ответов. Я рассказывал о своей жизни, о том, как в детстве боялся спускаться в этот подвал, о бабушке, о матери, о письме, которое так и не отправил.
Иногда я слышал её дыхание.
Иногда — собственное.
Однажды мне показалось, что она сидит напротив меня, сложив руки на коленях. Я не видел её, но знал, как она держит голову, как чуть наклоняет плечи, когда слушает.
— Ты умерла здесь? — спросил я.
— Нет, — ответила она.
Я ждал.
— Ты умер здесь, — сказала она.
— Я жив.
— Разумеется.
Её голос звучал мягко, почти ласково.
— Но ты пришёл сюда не для того, чтобы узнать, умер ли ты.
— Тогда зачем?
— Чтобы узнать, что останется, если тебя не будет.
Я спросил, что останется.
Она сказала:
— Тот, кто тебя помнит.
Я закрыл лицо руками.
— А если меня никто не помнит?
— Тогда останется тот, кто помнит, что ты был.
— А если и его не будет?
Она помолчала.
— Тогда ты сможешь остаться здесь навсегда.
Мне следовало испугаться. Вместо этого я почувствовал покой, которого не знал уже много лет.
В тот момент я был готов остаться.
Я не хочу, чтобы это звучало как признание в желании умереть. Это было не так. Я не хотел прекращения жизни. Я хотел прекращения необходимости доказывать, что живу.
Разница кажется мне существенной.
Хотя, возможно, я придумал её позже.
Я спросил, кто она.
— Ты знаешь, — ответила женщина.
И я понял, что именно так отвечал ей сам, когда она задавала вопросы.
В тот вечер, впервые за семь дней, я заснул без страха.
Мне приснился свет.
Не солнечный свет, не свет лампы, не пламя.
Я увидел освещённую комнату с белыми стенами, столом и двумя стульями. На одном сидел я. На другом — женщина, лица которой не мог различить.
Между нами стояла миска с водой.
Она протянула руку и пододвинула её ко мне.
— Пей, — сказала она.
Я потянулся к миске.
И проснулся.
Во рту у меня было так сухо, что язык прилипал к нёбу.
Я не мог вспомнить, когда в последний раз пил.
VIII. Восьмой день
На восьмой день я решил, что должен закончить ритуал.
Я больше не мог доверять собственным ощущениям. Я не знал, сколько времени провёл без воды, сколько спал, сколько раз разговаривал вслух. Я не знал, действительно ли слышал голоса или просто вспоминал их.
Но я знал, что хочу увидеть свет.
Я начал двигаться к двери.
На этот раз она оказалась близко.
Я коснулся железной ручки. Она была холодной и влажной. За ней, я был уверен, находился обычный коридор, лестница, первый этаж, окна, деревья за домом и небо.
Я потянул.
Дверь не открылась.
Я потянул сильнее.
Тогда за спиной раздался голос:
— Ты ещё не закончил.
Я обернулся.
Я не увидел её.
— Остался один день, — сказала женщина. — Ты сам выбрал девять.
Я хотел возразить, но вспомнил текст, с которого всё началось. Девять дней не были случайным сроком. В одном из переводов говорилось, что девять ночей проводит душа, прежде чем перестаёт искать дорогу назад.
В другом варианте было сказано, что девять дней ждёт привратник, прежде чем решит, считать ли пришедшего мёртвым.
В третьем — что никто не возвращается, потому что никто не помнит, где находится выход.
Я не помню, какой из этих текстов читал первым.
Возможно, все три существовали только в моих записях.
— Я хочу уйти, — сказал я.
— Тогда уходи.
Я снова потянул ручку.
Дверь открылась.
За ней была темнота.
Не такая, как в подвале. Эта темнота казалась глубокой, почти осязаемой. Я почувствовал запах влажной земли, старого камня и чего-то сладковатого, как цветы, оставленные на могиле.
Я сделал шаг.
Под ногой хрустнул песок.
Я отступил.
За дверью что-то дышало.
— Кто ты? — спросил я.
Женщина ответила из-за моей спины:
— Та, которую ты привёл.
Я захлопнул дверь.
Потом долго сидел у стены, обхватив колени руками.
В тетради появилась запись:
«Я понял, что ритуал не создаёт прохода. Он создаёт того, кто способен его увидеть».
Эта фраза мне нравится. Она выглядит разумной. Почти научной.
Я не знаю, когда именно её написал.