По ту сторону самопринадлежности

Разговор о самопринадлежности, как уже было сказано, исторически является разговором о моральной автономии индивида: его «неограниченной свободе распоряжаться своей личностью и собственностью» и его ответственности за формы такого распоряжения. В этом смысле концепция самопринадлежности, безусловно, является ядром либертарианской политической теории: ею оправдываются и естественный характер частной собственности, и принцип неагрессии (то есть обязанность не нарушать законную собственность других). При этом весь индивидуалистский пафос концепции самопринадлежности кроется даже не в свободе распоряжаться своим имуществом, а в свободе распоряжаться своей судьбой. В моральном праве заявить «не ваше собачье дело!» всякому вмешавшемуся в ваш выбор завтрака, гардероба или сексуального партнёра. Никто не вправе лезть в вашу частную жизнь – ваша позитивная обязанность поступать так, а не иначе может быть порождена лишь вашим согласием (самопринадлежность в таком случае обеспечивает ваше юридическое тождество во времени – невозможность сослаться на то, что ваше сегодняшнее «я» более не связано легкомысленными обещаниями «я» вчерашнего).

В таком виде концепция самопринадлежности определённо была (и остаётся) серьёзным теоретическим отпором любому этатистскому вмешательству в жизнь свободных граждан. Обличение тирании, прикрывающейся государственным патернализмом, составляет подавляющую часть философского наследия либертарианской мысли начиная со Спунера и заканчивая Хоппе. Однако, водрузив над поверженным Левиафаном Гадсденовский флаг, либертарианская традиция оказалась в итоге скована парадигмой «don’t tread on me». Романтизация атомарных личностей, плетущих сети контрактных юрисдикций, пожалуй, столь же эстетически сомнительна, как и проза, воспевающая акул капитализма и гениев-мизантропов. Впрочем, это дело вкуса, а они «при либертарианстве» полагаются каждому свои и воспитаны навязаны быть не должны! 

Всё вышесказанное, строго говоря, не более чем краткий пересказ тезисов, уже неоднократно озвученных на данном канале, а потому перейдём к основной мысли. Итак, ваша личность и собственность принадлежат только вам – никто более не обладает естественными правами на них, а значит и вы «никому ничего не должны!» Неоднозначность такого вывода проявляется при ближайшем рассмотрении того, что вы называете своим «Я». Ваша личность (как бы этого некоторым не хотелось) не исчерпывается набором упорядоченных предпочтений, потребительской функцией и прочими эвфемизмами вашего «хочу». Ваша личность содержит также некое (пусть даже не отрефлексированное) представление о должном: идею допустимого и неприемлемого, достойного и постыдного. И именно это представление оказывается проводником общего в мир личного. Эта нормативная шкала оценки ваших желаний хоть и может быть скорректирована путём индивидуальных рациональных исканий, тем не менее в основе своей формируется в процессе социализации. Начнём с того, что сама идея вашего права собственности на вещи обусловлена в вас вполне конкретными языком, культурой и воспитанием (это, если угодно, отличает природу Робинзона от природы Маугли).

Речь здесь не просто о роли цивилизации в становлении субъекта, а о месте нормативности в самой структуре личности. Патернализм в самом этимологически точном смысле этого слова (читай «Тотем и табу») буквально заключён в вашем «Я». Вернее в той его части, которую Фрейд называет «Сверх-Я», в «высшем существе», вносящем долженствование в поведение индивида. В каждой внутренней норме, в каждом моральном запрете и идеале воплощается патриархальная воля, совестью веков ограничивающая ваши взгляды и поступки. «Сверх-Я» же лежит и в основе социального чувства – общность людей зарождается в постановке одного объекта на место своего «Я»-идеала (в «Психологии масс» Фрейд отдаёт предпочтение этому термину, позднее в «Я и Оно» используя наравне с ним синоним «Сверх-Я»).

Индивидуальное «Я» людей приносится в жертву общему объекту желания, объект вытесняет собственный недостигнутый «Я»-идеал индивидов, а единство «Я»-идеала влечёт идентификацию друг с другом. Формируется коллективная идентичность, индивид в массе соотносит себя с другими, воспринимает группу как важную часть своей личности, неотъемлемую составляющую своего «Я». Далее собственно не так важно, воспринимает ли себя индивид частью католической церкви, русского народа или мирового пролетариата – воспитание и социализация заботливо поместят в его мировоззрение необходимые атрибуты цивилизации.

На подобные же размышления опираются эгалитаристы, апроприируя категорию самопринадлежности. Если «Я» индивида оказывается не атомарно, если каждая личность воплощает в себе несколько идентичностей, «участвует во многих массовых душах», то и граница личности становится более размытой, а вторжение в неё – менее очевидным. Физическое насилие теперь не так резко отличается от харассмента, абьюза и прочего новояза, а свобода самостоятельно определять свою судьбу подменяется свободой реализации своей идентичности. Если воля человека подчинена социальной норме, включённой в его представления о должном, что мешает презюмировать его участие в общей воле нации, его интерес в «общественном» интересе? Патернализм оправдывается безличностью власти, верховенством права и прочей институциональностью, но (как учит нас вся история человечества) в действительности лишь прикрывает тиранию. Патриархальная власть нормы, сложившегося порядка, в государстве с необходимостью присваивается вполне конкретными лицами, нарекающими себя выразителями общей воли.

Причина этого кроется в том, что государственный патернализм приписывает общность людям, которых не связывает ничего кроме текущих границ и цвета паспорта. Этатизм с необходимостью предполагает, что фраза «мы, многонациональный народ Российской Федерации, соединённые общей судьбой на своей земле» может создать единство представлений о должном, если её зафиксировать в преамбуле Конституции. Государство декларирует общую человеческую природу слишком разных людей, а воспитание в них общей культуры пытается заменить единством репрессивного закона. Республика же предполагает объединение людей, осознающих своё общее воспитание и необходимость защиты своей, в каком-то смысле личной, цивилизации.

«Цивилизованное общество, требующее хорошего поведения и не заботящееся об инстинктивной основе такого поведения, таким образом, добилось подчинения множества людей, которые в этом поведении не следуют зову своей природы. <…> В реальности наши сограждане не пали так низко, как мы боялись, поскольку они никогда не поднимались так высоко, как нам казалось».

Зигмунд Фрейд «В духе времени о войне и смерти» (1915)­