ПРЕКРАСНАЯ СМЕРТЬ. ГЛАВА 3

ГЛАВА 3. РЕМИ

Закусочная «Денни» выглядела так, словно знавала лучшие времена. Краска на обветшалом деревянном фасаде облупилась и скручивалась, как опавшие листья. Над входом беспорядочно мерцала неоновая фиолетовая вывеска, на которой отсутствовали буквы «Н», поэтому получалось просто «У Деи».

Колокольчик над дверью звякнул, когда я вошел внутрь. Вода ручьями стекала по моему лицу, пропитывая толстовку с капюшоном. На выцветшем полу в черно-белую клетку вокруг моих ботинок образовались маленькие лужицы.

Здесь пахло несвежим кофе и жиром – успокаивающе, чего я никак не ожидал.

Там было не пусто, но тесно. За стойкой, обхватив руками дымящиеся кружки, сидели двое мужчин. Густые бороды. Грязные джинсы. Фланелевые куртки. Либо они проходили мимо и забрели сюда случайно, либо затаились, пытаясь скрыться в трещинах окружающего мира.

За дальним столиком группа студентов ковырялась в корзинках с картошкой фри, их смех был слишком громким для столь тихого места. Гул жизни разносился по всему залу, низкий и ровный.

– Присаживайся, милый. Я подойду через минуту.

Женщина за стойкой даже не взглянула в мою сторону. Седые волосы были собраны в неряшливый пучок, а на ее заляпанном жиром фартуке, который, похоже, когда-то был белым, красовалось название забегаловки. Она выглядела так, словно всегда была здесь.

Я пожал плечами, направляясь к кабинке в дальнем углу – той, над которой перегорела лампочка, оставляя ее в тени. Там, вне поля зрения, я чувствовал себя безопаснее.

Красная кожа потрескалась и разошлась по швам, но была сухой. Я опустился на сиденье, и оно прогнулось под моим весом. Сняв промокшую куртку, я повесил ее на противоположную скамью, а затем достал из рюкзака свой альбом для рисования.

Пластиковое меню было приклеено к столешнице, края его загнулись от времени. Выбор был неплох, типичная жирная еда в забегаловках.

При мысли о еде у меня скрутило желудок. Я ничего не ел со вчерашнего вечера, при этом не чувствовал голода, но знал, что мне нужно поесть. Я просто… должен хотя бы попытаться.

– Что я могу тебе предложить, милый?

Я поднял глаза.

Официантка улыбнулась, в уголках глаз появились морщинки. 

– Ты здесь впервые.

Я кивнул. 

– Да.

– Ты здесь из-за Деверо? Слышала, что там здорово.

– Да. – По крайней мере, таков был план. Пока все не развалилось. Пока я не узнал, что мне негде остановиться. Стипендия покрывала расходы на обучение, но не на еду. У меня не было крыши над головой. Пятидесяти баксов в кармане надолго не хватит. Мне срочно нужна работа.

– Тебе нужна минутка?

Я моргнул, сбитый с толку.

– Что?

Ее губы дрогнули. 

– Чтобы определиться с заказом, милый.

– О. – Мое лицо вспыхнуло. – Э-э... кофе и картошку фри с сыром.

– Отличный выбор, милый.

Она протянула руку. 

– Я Долл.

Я заколебался. Я не был поклонником физического контакта. Люди были слишком горячими, а их кожа – слишком нежной. Прикосновения вызывали у меня отвращение. Тем не менее, я вложил свою руку в ее и легонько пожал, прежде чем отступить.

– Я принесу заказ через секунду, – сказала она, то ли не замечая, то ли никак не комментируя мой дискомфорт. – Если тебе что-нибудь понадобится, дай мне знать.

– Спасибо.

Когда она ушла, тени стали еще гуще. Они чувствовали себя как дома.

Я открыл свой альбом на чистой странице – белоснежной, как свежая кость, с которой сняли плоть. Мой карандаш на мгновение замер, прежде чем взгляд скользнул по закусочной, изучая посетителей.

Атмосфера изменилась. Людей на другом конце закусочной стало больше.

Последние посетители не были студентами колледжа. Они сидели, как короли, спиной к стенам, следя за каждым движением, словно охотники. Мужчины в возрасте от тридцати до тридцати пяти, но жизненный опыт, который они несли на своих плечах, старил их не по годам. Что-то окружало их – темнота, аура насилия и контроля, которые заставляли других обходить их стороной.

Вот они здесь не случайно. Именно тогда я заметил брошенную газету на столе напротив меня. Я схватил ее и раскрыл в поисках объявлений об аренде жилья или ночлежек – всего, что могло подсказать мне, где я буду спать сегодня ночью. Но мое внимание привлек жирный заголовок:

«ШЕПОТ ВОЙНЫ: ДЕМАРКО ПРОТИВ ГАЛЛО – КТО ПАДЕТ ПЕРВЫМ?

Ну и что это означает? Все знали, что города процветают благодаря коррупции, построенной на такой густой паутине лжи, что ее невозможно распутать. Но это?

Вражда между влиятельными семьями?

Что-то более зловещее?

Был ли преступный мир на грани войны?

Улицы окрасятся красным, пока не останется только одна сторона? Или это было взаимно гарантированное уничтожение? Образы промелькнули в моем сознании, как извращенная фантазия о тьме. Как я прячусь в тени, наблюдая за смертью и разрушениями своими глазами. Пистолеты или ножи?

Звон фарфора отвлек меня от мыслей. 

– Я бы не стала обращать на это внимания, – сказала Долл, ставя мой кофе и картошку фри рядом с газетой.

Я поднял взгляд. 

– Вы что-нибудь знаете об этом?

Она колебалась на полсекунды дольше, чем следовало. 

– Мне особо нечего сказать, – пробормотала она, – только не теряйся в тени.

– Хм?

Она покачала головой, отмахиваясь от моего вопроса. Тема закрыта. 

– Я получила сообщение от Арти, – сказала она вместо этого. – Он предупредил, что ты зайдешь. Сказал, ты ищешь комнату?

– Что-то вроде того.

Губы Долл сжались в тонкую линию. 

– Бриэль – эгоистичная сука. – Она прижала руку к груди. – От меня ты этого не слышал, но лучше держаться подальше от нее и ее семьи.

Я усмехнулся. 

– Будет довольно сложно, учитывая, что она моя тетя.

Ее глаза потемнели. 

– Семья определяется не по крови, малыш.

Я слегка наклонил голову, наблюдая за ней. Это самый долгий разговор, который у меня был за последние месяцы.

– Или, по крайней мере, не должна определяться, – продолжила она. – Найди своих людей. Своего человека. Тогда ты поймешь, что такое настоящая семья.

Она посмотрела на группу мужчин в дальнем конце закусочной, и что-то нечитаемое промелькнуло на ее лице.

– Но поверь мне на слово, – пробормотала она, – на этих улицах больше небезопасно.

Я медленно выдохнул. 

– Спасибо, но мне больше некуда идти.

– На Клейберн-авеню есть приют. Если у них есть свободные места, то они будут открыты до полуночи.

Она взяла салфетку и набросала приблизительную дорогу. 

– Иначе забудешь, – сказала она. – Спроси Тилли.

Прежде чем я успел сказать что-нибудь еще, она поспешила обратно на кухню, где повар сходил с ума из-за стола, за которым старшеклассники объедались картошкой фри.

К тому времени, как я поднял глаза, закусочная преобразилась. Если раньше она была почти безлюдной, то теперь в ней бурлила жизнь – сердце города билось между этими стенами. Разнообразие поражало воображение.

Студенты колледжа. Незнакомцы в бегах. Рабочие, которые просто пытаются пережить еще одну ночь. Шум нарастал, как волна, обрушиваясь на меня и давя на ребра.

Я не собирался уходить в ближайшее время. По крайней мере, не сейчас, когда дождь так и хлещет. Улицы за стеклом были поглощены тьмой, и я задумался...

Какие секреты они хранят? Неужели ветер нашептывает кошмары города тем, кто умеет слушать?

Карандаш вращался между моими пальцами, отбивая тихий ритм на фоне хаоса в моей голове. Кровь. Кость. Хрупкость жизни.

Люди ошибочно принимали жизнь за силу, но сила заключалась не в том, чтобы жить, а в том, чтобы эту жизнь отнимать. Пулей. Клинком. Капелькой яда в крови. Жизнь можно прервать одним вздохом, украсть прежде, чем успеют закричать. Вот настоящая сила. Владеть жизнью. Контролировать ее. Решать.

Мне было интересно, на что похожа такая сила.

Будет ли медленный ожог, проникающий в твои вены, опьяняющим? Или это будет мгновенный всплеск адреналина, такой всепоглощающий прилив, что его невозможно будет остановить?

Мир померк, когда мой карандаш заскрипел по странице. Линии и тени образовывали позвонки, каждый изящный изгиб превращался в обнаженный позвоночник. Кость за костью скелет обретал форму. Ребра выступали наружу, выгибаясь дугой на плотной белой бумаге, хрупкие, но неподатливые, словно возникли из ничего.

Виноградные лозы проросли из развороченной земли. Они обвивались между костями, скручиваясь, словно голодные пальцы, и тянули скелет вниз, обратно в землю, обратно в бездну. Словно руки из ада, цепляющиеся за то, что было утрачено.

В смерти была красота. Чистота, которую жизнь подавляла и извращала, превращая ее во что-то, чем ей никогда не суждено было стать.

Кости рассказывали историю, о борьбе, о которой реальность лгала вам. Резкие линии, вырезанные на них, слияние костных пластин были похожи на маленькие хлебные крошки, которые несли в себе жестокую правду. Вы могли бы многому у них научиться, если бы только нашли время присмотреться и собрать их все воедино.

– Такое не каждый день увидишь.

Мой карандаш замер на середине штриха. По моему позвоночнику медленно поползло ощущение осознания. Его голос был подобен шуршанию гравия, скользящему по мне, как лезвие по коже. Я поднял взгляд и встретился с темно-зелеными глазами, в которых таилось слишком много тайн. Даже затерянные в тени, они, казалось, видели меня так, как никто никогда не видел.

Мое сердце екнуло – не от страха, не совсем. Может, от заинтересованности?

– Или все-таки видишь?

Было что-то такое в том, как он это сказал, какой-то невысказанный смысл, скрытый за словами. Проверка. Вызов. На его лице промелькнуло удивление, но взгляд оставался пристальным, испытующим. В закусочной воцарилась тишина, все ждали, что будет дальше.

Не отрывая взгляда от моего лица, он протянул руку. Своим татуированным пальцем он провел по моему альбому, медленно и обдуманно. Он повернул его к себе, освобождая меня от пристального взгляда, но не от его воздействия.

– Любишь искусство?

– А ты нет? – выпалил я в ответ, и мой голос прозвучал тверже, чем я ожидал.

Его губы изогнулись, и что-то нечитаемое отразилось на его лице, когда он уселся на противоположном конце кабинки. Когда он, наконец, снова поднял взгляд, тусклый свет отразился в его глазах – зеленых, с вкраплениями золотистого металла. Гипнотизирующих. Опасных.

– Только определенный вид.

Загадочный ответ. Предупреждение? Приглашение?

Его внимание вернулось к моему рисунку. Я смотрел, как его пальцы обводят линии – не касаясь, просто паря – на расстоянии вдоха от нарисованных карандашом ребер и вьющихся виноградных лоз. То, как он изучал его, было почти благоговейным, как будто он понимал тьму, сотканную между строк.

Словно он узнал меня.

Теперь, когда он отвлекся, я воспользовался своим шансом понаблюдать за ним в ответ. Черные как смоль волосы, выбритые по бокам, под ними едва заметны очертания татуировки. Длинные пряди на макушке были растрепаны, как будто он часами в отчаянии расчесывал их пальцами. Щетина обрамляла острый подбородок, губы казались слишком мягкими для человека, который так нервирует. В носу у него было серебряное кольцо, а с одного уха свисала изящная цепочка в виде перевернутого креста.

Контраст резких, мужественных линий и чего-то почти... зловеще прекрасного.

Татуировки ползли по его рукам и исчезали под рукавами черной кожаной куртки, ткань была натянута ровно настолько, чтобы было видно, что руки покрыты чернилами. Его левое запястье украшала серебряная цепочка, а на пальцах правой руки были большие кольца. Украшение или доспехи?

– Сила, которая потребуется, чтобы так разрезать кость... М-м-м.

Я напрягся. Правильно ли я его расслышал? Он не собирался произносить это вслух, не так ли? Скорее всего, это была просто мысль, что непрошено сорвалась с его губ. Его пальцы сжались на столе, но он не стал себя поправлять.

Вместо этого он спросил: 

– Ты только рисуешь?

Я заколебался. 

– Что ты имеешь в виду?

Он сделал медленный, обдуманный жест рукой, и толстая серебряная цепочка на его запястье блеснула на свету. 

– Ты увлекаешься другими... искусствами? Это ведь подходящее слово, верно?

Что-то в том, как он это произнес, заставило меня вздрогнуть. 

– Еще я фотографирую.

– И ничего… настоящего?

Я покачал головой, чувствуя себя неловко. Инстинкт подсказал мне вернуть альбом, но когда я потянулся за ним, он удержал его одним движением пальца.

– Я не скульптор.

– Какая жалость, – пробормотал он, откидываясь на спинку сиденья. – Ничего похожего на настоящее.

Настоящее? Он ведь не мог иметь в виду настоящую кость, не так ли?

Эта мысль забралась мне под кожу, вонзив зубы в самую глубокую, темную часть меня – в ту часть, которая всегда задавалась вопросом. Как сильно нужно надавить, чтобы разрезать кость, не сломав ее? Как она будет ощущаться под моими пальцами? Будет ли вибрировать лезвие, когда я буду резать им по руке?

– Искусство принимает разные формы.

Его голос был бархатным, но за ним скрывалась сталь. Он, наконец, выпустил мой альбом, и я, не теряя времени, закрыл его и надежно спрятал в рюкзак. Он не остановил меня. Просто наблюдал.

– Ты здесь впервые.

– Так мне сказали.

– Останешься с семьей?

Я резко выдохнул, проведя рукой по лицу. Что это было – допрос? 

– Нет. Планы изменились.

– Так куда же тогда?

– Искать работу.

Медленный кивок. Он снова пошевелил пальцами, привлекая мое внимание к своим кольцам. Большим. Тяжелым. Не только для украшения.

Рядом с нами появилась Долл и поставила перед ним чашку с кофе, настороженно поглядывая в мою сторону. Она не произнесла ни слова. Просто повернулась и ушла, не оглядываясь.

Он тихо рассмеялся. 

– Я здесь, чтобы получить степень бакалавра в Университете Деверо, – неожиданно для себя произнес я, как будто от того, что я заполнил тишину, мне стало легче дышать. – Судебная антропология. Получил стипендию.

Что-то промелькнуло в выражении его лица при этих словах, но исчезло прежде, чем я смог понять, что именно.

Он откинулся назад, устраиваясь на сиденье так, словно оно принадлежало ему по праву. Как будто он был хозяином этого помещения. И, возможно, так оно и было, потому что в ту секунду, когда он вошел, обстановка в закусочной изменилась. Пространство вокруг нас теперь было другим.

– Знаешь… это мой столик. Обычно здесь никто не сидит.

Его кадык дернулся, когда он сделал глоток, и я машинально проследил за его движением. Мое тело отреагировало раньше, чем мой разум успел хоть что-то осознать. Внизу живота разлилось тепло, разогревая кровь в жилах.

Реакция моего тела вызвала во мне замешательство. Я никогда так не реагировал на людей. Я умел ценить красоту любого пола – всегда умел, – но никогда раньше не ощущал подобного, словно искры, падающие на сухую растопку. Никогда так.

Он с тихим стуком поставил свою чашку на стол, и его ухмылка стала медленной и жестокой. 

– Ты другой.

Утверждение. Осознание? Предупреждение или, может, угроза.

Он не стал дожидаться ответа и плавно поднялся со своего места. Мышцы напряглись под натянутой тканью куртки. По залу пробежала дрожь, разговоры стихли, когда он неторопливо направился к двери.

При его приближении мужчины за столом встали. Их движения были четкими, отработанными. Не просто почтение, а дисциплина. Они встали по бокам от него, двигаясь синхронно, и ночь поглотила их целиком, когда они растворились в тени.

Когда они ушли, тишина нарушилась. Воздух вернулся в помещении, но тяжесть их отсутствия осталась. Затем, я почувствовал это. Едва заметное, но неоспоримое изменение. Все взгляды обратились в мою сторону, когда они изучали меня, как экспонат. Узнавание или страх промелькнули на их лицах. Лица, которые раньше улыбались мне, теперь осуждали меня.

Я больше не был просто мальчиком в темном углу. Я больше не был невидимкой. Что-то изменилось. Возможно, они сами не поняли почему, но инстинктивно, неосознанно – они отшатнулись.

Отметили меня как чужака, человека, от которого им следует держаться на расстоянии. Как один, они воздвигнули стену и вернулись к своим личным разговорам.

– Еще кофе? – Голос Долл, державшей кофейник наготове, прорвался сквозь напряжение.

Я кивнул. 

– Конечно.

Пока она наливала кофе, ее голос понизился до шепота, как будто она делилась секретом, а не предупреждала. 

– Будь осторожен.

Я приподнял бровь.

– Он не такой, как все.

Я наклонил голову. 

– Я тоже. – Слова слетели с моих губ прежде, чем я успел их осмыслить.

На лице Долл промелькнуло понимание? Беспокойство? Она протянула руку, и ее пальцы едва коснулись воздуха возле моего плеча. Я вздрогнул.

Она заколебалась, затем отстранилась. Но ее голос стал тверже. 

– Может, и так. Но ты не такой, как он. – Что-то в ее тоне задело меня за живое; это было нечто большее, чем предостережение. Может быть, убеждение? Предупреждение.

Прежде чем я смог добиться от нее большего, я выдохнул, будучи морально истощенным.

– Не возражаете, если я останусь и порисую?

Она замолчала, и все, что я мог слышать, – это стук собственного сердца в ушах. Черты ее лица разгладились, привычная непринужденность вернулась вместе с улыбкой на губах. 

– Конечно, милый.

Я сунул руку в карман и достал бумажник, чтобы расплатиться наличными – у меня их было немного, – но она отмахнулась от меня.

– За счет заведения. Что-то мне подсказывает, что деньги нужны тебе больше, чем мне.

Я открыл рот, чтобы возразить, но она заставила меня замолчать, прежде чем я успел заговорить.

– Просто помоги загрузить мусорные контейнеры в конце вечера.

Это была сделка. Это было честно. 

– Конечно.

Удовлетворенная, она прошлась по закусочной, возвращаясь к рутине – заказы приняты, напитки наполнены. Мир вокруг меня успокоился, снова вошел в привычный ритм.

Другие посетители быстро забыли обо мне, и я снова погрузился в собственный мир. Я снова вытащил свой альбом и позволил карандашу скользить по бумаге, оживляя изображение – сломанная кость, расщепленная под давлением. Кружащиеся тени, завивающиеся в виноградные лозы, тянущиеся от страницы, как будто они могли дотянуться и втянуть меня к себе.

Я надавил сильнее, графит углубился, потемнел. Все остальное исчезло, когда я добавил капли крови, поблескивающие в невидимом свете. Осталось только искусство и ощущение, что тени каким-то образом наблюдают за мной.

СЛЕДУЮЩАЯ ГЛАВА