ПРЕКРАСНАЯ СМЕРТЬ. ГЛАВА 14

ГЛАВА 14. РЕМИ

Что-то вырвало меня из беспокойного сна – какое-то движение в воздухе, шестое чувство, которое обхватило мое горло холодными пальцами. Пот выступил на моей коже, отчего шелковые простыни прилипли ко мне, окутывая отголосками прошлой ночи. Мои конечности отяжелели, одурманенные усталостью, но я все равно потянулся к нему, моя рука опустилась на кровать, пальцы не касались ничего, кроме пустоты.

Постель была холодной.

Я был один.

Тупая боль пульсировала у меня под ребрами, медленно и коварно, скручиваясь глубоко внутри меня. Мое тело поняло все раньше, чем мой разум, – что-то во мне сломалось в его отсутствие.

Лучи солнечного света прорезали темноту комнаты Домино, выхватывая из темноты брошенный на тумбочке складной нож и отражаясь от стали, словно молчаливое напоминание. Простыни все еще пахли им – мощной смесью дыма, кожи и чего-то более темного, чего-то, присущего только ему. Я уткнулся лицом в подушку и вдыхал его запах, вдыхал до боли в легких. Пока давление в груди не стало невыносимым.

Синяки на моих бедрах пульсировали с каждым вздохом. Я провел по ним пальцами, прослеживая те места, где его руки слишком сильно давили, где лезвие слишком сильно царапало кожу. Холст. Вот кем я стал – раскрашенным в его цвета, шедевром насилия и одержимости.

Мне стоило разозлиться.

Стоило почувствовать себя свободным.

Но все, что я чувствовал, – это то, что я был оторван от него, марионеткой, у которой перерезали ниточки.

Без него мир пришел в беспорядок. Тяжесть его присутствия исчезла, и я плыл, не привязанный, затерянный в огромном небытии, которое он оставил позади.

Это должно было ужаснуть меня – как сильно я нуждался в нем сейчас. Как сильно я изменился в его образе. Даже до маминого инсульта я всегда был одиноким. Всегда учился самостоятельно ориентироваться в мире, выживать, ни в ком не нуждаясь.

И все же я был здесь, цепляясь за его призрак.

Дьявол соорудил для меня позолоченную клетку и назвал своим. И, вместо того, чтобы бороться, я вошел внутрь и запер дверь.

В этих стенах я был не просто Ремингтоном Кейном.

Я был кем-то другим.

Кем-то более мрачным.

Кем-то более свободным.

Домино заглянул внутрь меня – сквозь плоть, кости, сквозь тщательно сконструированную версию, которую я создал для этого мира, – и увидел правду.

Голод.

Восхищение смертью.

Трепет власти, красота разрушения.

Я годами хоронил их. Запирал в себе. Прятал за осторожными улыбками и альбомами для зарисовок, полными того, о чем я никогда не смог бы сказать вслух.

Домино разорвал меня на части. Освободил меня.

Теперь, в его отсутствие, я чувствовал, как теряю самообладание. В квартире было тихо, но она не была пустой.

Он был повсюду.

В тенях, протянувшихся по стенам. В стойком аромате сигарет и одеколона. В тяжести выкидного ножа, лежащего в нескольких сантиметрах от моих пальцев, было молчаливое обещание.

Мой телефон лежал на прикроватной тумбочке лицевой стороной вниз – мина, готовая взорваться. Я еще не проверял, но я знал. Даже когда его здесь не было, Домино всегда находил способ прикоснуться ко мне.

Я слишком долго принимал душ, скреб кожу, как будто мог смыть его, как будто мог выжечь его из себя обжигающим жаром. Но вода не проникла достаточно глубоко. 

Когда я увидел свое отражение в зеркале, оно было на меня не похоже. Под глазами были тени. Губы припухли. На шее виднелись отметины от него. Я прижал пальцы к синякам, наполовину боясь, что они будут болеть, наполовину надеясь, что так и будет.

Боль означала, что я все еще здесь. Что я не просто распался в его отсутствие. К тому времени, как я оделся, мои руки тряслись. В мыслях царил настоящий шторм.

Когда я был с ним, его присутствие поглощало меня. Я не мог ясно мыслить. Не мог дышать, не вдыхая его запах. Но сейчас, в тишине, которой я когда-то жаждал, я задал себе вопросы.

Кем я был.

Кем он меня сделал.

Кем я хотел быть.

Я был котом Шредингера. Одновременно живым и мертвым, существующим в парадоксальном сочетании желаний и сомнений.

Двери лифта мягко раздвинулись, открывая еще одного улыбающегося швейцара. Еще одно незнакомое лицо в идеально отглаженной униформе.

– Доброе утро, Реми. Уезжаешь в Деверо?

– Да... – Мой голос звучал как-то не так, тонко. Я выдавил улыбку, которая, как я знал, не коснулась моих глаз. – Да, Мэтти. 

Судя по бейджику с его именем.

Он заколебался. 

– Мистер ДеМарко сказал, чтобы его…

Я поднял руку, обрывая его. 

– Все в порядке. Я поеду на автобусе.

Выражение лица Мэтти напряглось, он оценивающе посмотрел на меня. Я знал, что он увидел, – точно знал, какие вопросы таились в его глазах.

Почему ты так выглядишь?

Почему ты выглядишь так, словно кто-то разорвал тебя на части и снова сшил?

Я не был обязан ему отвечать.

– Все в порядке, – повторил я, кивая. – Мне нравится автобус.

Он вздохнул, но отпустил меня, придержав дверь открытой, когда я ступил на слишком яркие улицы Марлоу-Хайтс. Шум ошеломил меня. Люди врезались в меня, проталкиваясь мимо, даже не взглянув. Раздались автомобильные гудки. Голоса. Воздух был насыщен выхлопными газами и гнилью.

К тому времени, как я добрался до автобусной остановки, капюшон толстовки был накинут на голову, завязки туго натянуты – несовершенная защита от мира, который никогда еще не казался мне таким чужим. Кровь закипала у меня в жилах.

Челюсти болели от того, что я слишком сильно сжимал их. Мои пальцы прочертили невидимые узоры из крови и сломанных костей на ткани джинсов.

Мне нужно было отдышаться. Мне нужно было расслабиться.

Кровь.

Боль.

Сила.

Мне нужно было все это. При свете дня все, что я делал с Домино, казалось мне бредовым сном. Галлюцинацией.

Но я хотел этого.

Мне это было нужно.

Рисовать было уже недостаточно. Не теперь, когда я все почувствовал. Не теперь, когда я прикоснулся к смерти собственными руками. Не теперь, когда я узнал, каково это – брать все под контроль.

Владеть моментом.

Проливать кровь и купаться в ней.

Голод терзал меня изнутри, разрывая на части.

Мне нужно было сделать это снова.

И в глубине души я знал, – Домино даст мне именно то, что я хочу.

Когда я вышел из автобуса, сталь и смог города прилипли к моей коже, но в тот момент, когда мои ноги коснулись земли, атмосфера изменилась. Дорога впереди была длинной и тихой, туннель из нависающих дубов, отбрасывающих тени и блики света на асфальт. Воздух здесь казался другим – чище, тише, как будто сам мир затаил дыхание.

От вида Деверо захватывало дух. Готические шпили устремлялись в небо, черный известняк возвышался над городом, строгий и с острыми краями. Витражи светились в лучах солнечного света, замысловатые изображения святых и чудовищ окрашивали каменные полы. Весь кампус был живой реликвией, пропитанной историей, которая нашептывала секреты за каждой обветшалой аркой и коваными воротами.

Обычно я терялся в нем. Пропускал лекцию и исчезал на обширной территории, позволяя своим мыслям блуждать по карандашу и бумаге. Но сегодня – сегодня моя кожа казалась слишком натянутой. Воздух слишком сильно давил мне на ребра.

В классе флуоресцентные лампы прожигали меня, как букашку под увеличительным стеклом. Я сидел, выпрямив спину, на деревянном стуле, пытаясь притвориться, что могу быть нормальным, что могу слушать лекцию по искусству эпохи Возрождения – факультативную – и не чувствовать, как Домино все еще впивается мне в запястье, как мои пальцы подергиваются на бедре, как призрачно вибрирует мой телефон. 

Я сказал себе, что не буду проверять.

Сказал себе, что мне все равно.

Но все равно проверил – ничего.

Резкий выдох сорвался с моих губ. В моей груди образовалась пустота. Мой телефон исчез в кармане, а пальцы сжались в кулаки так, что заболели костяшки пальцев.

Он был мне не нужен. Не нужен.

Так почему же в его отсутствие я чувствовал, что истекаю кровью?

Я двигался сквозь толпу студентов, как призрак. Их голоса сливались с помехами, смех звучал глухо. Лица мелькали перед глазами, но я чувствовал себя свободным, невидимым. Когда-то это место было убежищем, миром, отделенным от всего остального. Теперь оно казалось чужим. Это было отголоском чего-то, что я едва узнавал.

Толстовка с капюшоном была туго натянута на мне, воротник врезался в горло, скрывая улики. Синяки, следы зубов, чувство собственности врезались в мою кожу. Отпечатались в моей душе. Мое тело болело. И все же я жаждал большего.

Ветер пронизывал меня насквозь, когда я вышел на улицу и поднялся по каменным ступеням, ведущим в библиотеку. Я присел в тихом уголке, рассеянно потирая запястье, на котором прошлой ночью слишком сильно сжимались его пальцы. Моя рука потянулась к телефону.

Я не собирался проверять.

Но проверил.

Тень упала на меня еще до того, как я почувствовал, что здесь кто-то есть.

Киран.

Он заговорил не сразу, просто опустился рядом со мной, его плечо коснулось моего. Он медленно выдохнул, как будто тщательно подбирал слова, как будто уже знал, что я не захочу их слышать.

Я напрягся, мое тело было на пределе. 

– Что?

Его взгляд пригвоздил меня к месту, острый и удушающий. 

– Ты дерьмово выглядишь.

Я невесело усмехнулся. 

– Ну, спасибо.

– Я серьезно.

– Я тоже. Ты тоже дерьмово выглядишь.

Мой взгляд скользнул по синякам на его лице, пожелтевшим и исчезающим, но ярким напоминанием о том дне, когда мы встретились. Мы никогда не говорили об этом. Я не был уверен, что он вообще что-то помнил после того, как я ушел от него на ступенях «Ноктюрна», – как много он помнил о том, как Домино разрывал его на части, о том, как я наблюдал за ним, или о том, что произошло потом.

Как Домино поставил меня на колени и трахал в горло, когда Киран лежал рядом с нами, разбитый и истекающий кровью. Как я позволил ему.

Киран протянул руку, но я отпрянул, прежде чем он успел прикоснуться ко мне. Он отдернул руку и сжал ее в кулак, прижав к бедру. 

– Посмотри, что с тобой случилось, Реми.

Я напрягая, но прежде чем успел пошевелиться, он схватил меня за воротник толстовки и потянул. Его пальцы замерли на моей коже. У него перехватило дыхание. 

– Господи Иисусе, – прошептал он.

Его взгляд остановился на глубоких синяках, тянущихся вдоль моего горла, и едва заметной линии пореза на ключице. Выражение его лица исказилось – ужас, отвращение, что-то еще, чему я не мог дать названия. Он дернул ткань ниже, обнажая отпечатки зубов Домино.

– Это... это что, следы от укусов?

Я вырвался из его хватки, одернул толстовку и натянул капюшон на голову, как будто это могло скрыть правду. 

– Не твое дело.

Киран сжал челюсти. Он провел рукой по волосам, его движения были резкими, едва сдерживаемыми. 

– Думаешь, это нормально?

Я усмехнулся. 

– Тебе не понять.

– Мне не понять? – Его смех был горьким и глухим. Он схватил меня за запястье и перевернул его, его пожатие было нежным, что противоречило его голосу. – Я знаю, каково это, когда тебя затягивает под воду. 

Мой желудок скрутило. 

– Ты ничего о нас не знаешь.

– Ты думаешь, что это любовь, – огрызнулся он, – но это гребаная тюрьма.

По мне пробежал холодок. Я открыл рот, чтобы возразить, сказать ему, что он не прав, но слова не шли с языка. Любовь? Любовь мимолетна. Любовь преходяща. Единственное, что длится вечно, –это смерть.

Киран резко выдохнул и покачал головой. 

– Он у тебя в голове, Реми. Ты даже не замечаешь этого, не так ли?

Я с трудом сглотнул. 

– Я в порядке.

– Ты не в порядке, – выпалил он в ответ. – Ты весь в синяках. Ты вздрагиваешь, когда к тебе прикасаются, и не можешь продержаться и пяти минут, не проверив свой гребаный телефон.

Мои пальцы снова дернулись, выдавая меня.

Киран резко выдохнул, потирая переносицу. 

– Ты не обязан так жить. Не обязан возвращаться к нему.

Я рассмеялся, но смех был пустым и безжизненным. 

– Возвращаться? – Теперь мой голос звучал тише. – Я никогда и не уходил.

Лицо Кирана исказилось, на нем отразилось разочарование. 

– Ты вообще себя слышишь?

Я отвел взгляд, мой пульс бешено колотился о ребра. Мир вокруг казался мне далеким, нереальным. В груди было слишком тесно, кожа горела.

Несмотря на все это, несмотря на страх и сомнения, я знал правду. Я не хотел уходить. Потому что в объятиях Домино, в его мире крови, боли и собственности, я чувствовал себя живым.

Мой телефон зажужжал, и все остальное исчезло. Я выхватил его из кармана, сердце колотилось о ребра. Мое зрение сузилось, и я уставился на экран. Значок сообщения замигал. Я мгновенно щелкнул по нему и подождал, пока загрузится изображение.

На фотографии я спал, обхватив его рукой, уткнувшись лицом в его кожу, как будто не мог придвинуться достаточно близко. Я выглядел умиротворенным. Свободным. Контраст между моей бледной кожей и его татуированной оливковой грудью был разительным, но именно темнота в его глазах притягивала меня. Это разожгло огонь внутри меня и позволило мне дышать.

Мир обрел устойчивость. Помехи в моей голове рассеялись. Удушающая неправильность этого места испарилась. Цепи реальности, сковывавшие меня, ослабли. Давление в моей груди ослабло.

Домино было моим домом.

Голос Кирана все еще звучал, приглушенный шепот на заднем плане, он что-то говорил – возможно, умолял, – но я не слышал его. Мой пульс гулко отдавался в ушах. Кровь уверенно билась в жилах.

Я встал. Мое тело узнало дорогу раньше, чем мой разум смог ее уловить.

– Реми, подожди... – Киран схватил меня за руку, его хватка была отчаянной. – Ты не обязан этого делать. Тебе не обязательно возвращаться.

Я повернулся к нему и по-настоящему посмотрел на него. Жалость сжалась у меня в груди – не к себе, а к нему. За то, что я думал, что он может спасти меня от того, от чего я не хотел, чтобы меня спасали.

Я наклонился к нему ровно настолько, чтобы он смог увидеть правду в моих глазах. 

– Я никогда не должен был быть частью этого мира.

Выражение его лица дрогнуло, что-то сломалось в глубине его взгляда. Я не стал дожидаться, пока он заговорит. Я высвободил руку и пошел прочь, уверенный в своих шагах, моя цель была неизбежна.

Воздух прорезал рев, от которого у меня по спине побежали мурашки. Глубокое, гортанное рычание мотоциклетного двигателя. Я узнал этот звук, словно его шаги. Как будто я узнаю его в темноте.

Домино промчался по длинной подъездной дорожке, и гравий заскользил у него по пятам, когда мотоцикл под ним дернулся. Он заглушил двигатель, и звук раскатом грома отразился от каменных стен Деверо.

Ухмылка искривила мои губы, когда он снял шлем, и его глаза мгновенно остановились на мне. Между нами натянулась веревка, притягивая меня к дому. Его губы дрогнули в ответ. Кончик его языка прошелся по нижней губе, и из моей груди вырвался стон. Я все еще ощущал его вкус. Все еще чувствовал отголосок его прикосновения, отпечаток его притязаний на моем теле.

Моя кровь прилила к жилам под его пристальным взглядом, когда я подошел к нему. Он сжал мой подбородок пальцами, запрокидывая мою голову, и что-то нечитаемое промелькнуло в его чертах, прежде чем исчезнуть.

Ученики и учителя остановились, чтобы посмотреть, как он наклонился и взял меня за руку на глазах у всех. Я должен был смутиться. Но мне было наплевать.

Эти люди не имели значения.

Их мнение ничего не значило.

– Кто-нибудь из этих ублюдков приставал к тебе? – Его голос был низким рычанием у моих губ.

Я вдохнул его ярость и позволил ей вдохнуть в меня жизнь. 

– Нет, – просто ответил я, закатывая глаза. – Ты так хорошо пометил свою территорию, что они боятся даже смотреть на меня.

Домино усмехнулся, его взгляд скользнул мимо меня, останавливаясь на ком-то. 

– Не все. Он прикоснулся к тебе. Снова.

Он был весь из стали, крови и гнева.

– Это ничего не значило.

Мой голос был тихим, когда я повернулся и увидел Кирана, его лицо исказилось от смущения. Двое парней удержали его, когда он навалился на них всем своим весом. Он выглядел диким, как одержимый – как будто хотел вырвать меня из рук Домино.

– Запрыгивай, ягненок.

Я перекинул ногу через мотоцикл, взял шлем, который он предложил, и обнял его.

Киран вырвался, выкрикивая мое имя.

Домино затрясся от смеха. Я увидел ухмылку на его лице. Он завел двигатель, и звук прокатился по мне, как обещание. Когда Киран рванул вперед, Домино отпустил газ. Заднее колесо завертелось, взметая гравий и разбрасывая его, как шрапнель.

Каждый удар пришелся в цель. Сильно. Алые точки расцвели на коже Кирана, когда он рухнул на землю. Затем мы исчезли, оставив Деверо позади как в тумане.

Я не оглядывался назад.

Я сделал свой выбор.

Я выбрал ад.

Выбрал своего дьявола.

СЛЕДУЮЩАЯ ГЛАВА