ПОЧАК: часть 2

Витька был его младшим братом, которому тогда едва исполнилось шесть, ещё даже в школу не ходил. Старшему, Сёме, стукнуло десять — в этом возрасте разница огромная, совсем уже взрослый по сравнению с мелким пацанёнком. Стоял такой же пасмурный вечер с тяжёлыми серыми тучами, непроницаемым ковром укрывавшими небо, такой же дремучий сырой лес окружал братьев со всех сторон, и они успели не раз пожалеть, что шутки ради сбежали из дома и отправились собирать грибы в тайгу одни, без родителей, потому что уже спустя час прогулки выяснилось, что деревья вокруг выглядят абсолютно одинаково, ветки над петляющими по ельнику тропками смыкаются куда ниже человеческого роста и все сплошь унизаны бурой звериной шерстью, а определять стороны света по мху и муравейникам, как советовали в учебнике природоведения, на практике не очень-то получается. Они безуспешно пытались влезть на редкие берёзы и осины, чтобы осмотреться, но скользкая кора не держала, и даже у старшего хватало сил максимум на пару метров, а маленький Витю́шка не мог и этого. Они кричали до хрипоты в надежде, что кто-нибудь отзовётся, и в конце концов в ответ на их отчаянные мольбы неподалёку действительно послышалась приближающаяся тяжёлая поступь и треск ломающихся кустов. Вот только тот, чья массивная косматая туша с глухим сопением и фырканьем продиралась сквозь заросли где-то совсем рядом, едва ли собирался спасать заблудившихся детей.

Сёма знал, что от медведя нельзя убегать — зверь в любом случае быстрее, проворнее и выносливее, да к тому же вид бегущего человека только спровоцирует его на преследование. Но когда буквально в десятке метров из-за толстого лиственничного ствола показалась огромная вытянутая морда с вываленным на бок языком цвета тухлого мяса и истекающими вязкой слюной клыками, никаких разумных мыслей в голове паренька не осталось. Истошно взвизгнув, словно поросёнок, которого огрели палкой, он прыжком развернулся вокруг своей оси, и согнувшись в три погибели, со спринтерской скоростью метнулся в чащу, перескакивая поваленные брёвна и не обращая внимания на больно хлещущие по лицу колючие ветви, одержимый лишь одним желанием — оказаться как можно дальше отсюда, и будь что будет.

А вот Витька остался на месте. Семён на всю жизнь запомнил брата именно таким, каким видел его считанную долю секунды перед тем, как убежать — застывшим, как столб, не шевелящим даже мизинцем, с выпученными глазами, отвисшей челюстью и вздыбившимися спутанными волосами. Лицо пацана в тот момент выражало даже не страх, а скорее недоумение и непонимание. Он ещё просто не успел испугаться, не успел осознать, что произошло, а когда спустя несколько мгновений его детский мозг наконец включился и среагировал, старший товарищ по несчастью уже со всех ног мчался прочь и не мог видеть, что происходит у него за спиной. Но он успел услышать крик — пронзительно тонкий, нарастающий, как сирена скорой помощи, становящийся всё выше и громче, а потом в один миг резко захлебнувшийся и затихший.

Через три дня Сёму подобрали рыбаки из соседней деревни лежавшим без сознания на дороге, куда ему каким-то чудом удалось выбраться. Тело Витьки нашли случайные охотники-манси только спустя две недели, хотя милиция вместе с многочисленными отрядами добровольцев прочёсывала окрестные леса буквально круглые сутки. В историю про медведя поначалу никто не поверил — где это видано, чтобы сытый зверь, у которого летом пищи в достатке, сам пошёл на человеческие голоса — однако вскоре егеря действительно выследили хищника в районе поисков и застрелили. Впрочем, как оказалось, косолапый не тронул ребёнка — тот умер от истощения и переохлаждения буквально за несколько дней до того, как его обнаружили.

Убитые горем отец с матерью тогда не сказали своему единственному выжившему сыну ни слова упрёка, да и что мог в такой ситуации сделать десятилетний сопливый пятиклашка — сам спасся, и то хорошо. Но их потухшие лица и без того были красноречивее любых обвинений, а Семён с тех пор ещё много лет просыпался от кошмаров и отчаянно себя ненавидел, считая безнадёжным трусом и предателем. Страшные видения со временем почти прекратились, лишь изредка выплывая из небытия в часы особенного душевного беспокойства, а вот тщательно скрываемое ото всех презрение к себе не покинуло его и по сей день.

Из-за этого Чернецов, главным образом в юности, всячески пытался неизвестно кому доказать, что никого и ничего не боится. Он на спор переплывал реку с холодной водой и бурным течением, катался зацепом на товарных вагонах, ввязывался в уличные драки, в армии посылал на три буквы дедов и командиров, за что неоднократно бывал избит и с завидной регулярностью попадал на гауптвахту, хотя в конце концов от него отстали и даже зауважали. Это принесло свои плоды, и с возрастом безбашенный бунтарь постепенно успокоился, убедившись, что осталось достаточно мало вещей, которые бы его по-настоящему пугали. И только суеверный страх перед лесом — частично преодолённый и более-менее поддающийся контролю, но всё равно прочно сидящий в подкорке и вызывающий напряжение — по-прежнему никуда не делся, из-за чего Семён, как правило, избегал отправляться в тайгу в одиночку. И если задуматься, то выходило, что сегодняшнее путешествие он предпринял именно в качестве очередного вызова своему характеру, а желание сэкономить время и поскорее попасть домой к Лиде стало лишь поводом для этого.

***

Громкий стрёкот сороки, недовольной вторжением человека в свои владения, вернул Чернецова к действительности. Электрик резко тряхнул головой, отгоняя мрачные воспоминания, и снова полез за сигаретами.

— Ишь, разоралась, чертовка, — буркнул он в адрес никак не умолкающей птицы, — Не зря, видно, старухи болтают, что ведьмы в сорок превращаются. Успокойся уже, и без тебя тошно.

Та будто поняла людскую речь — перестала трещать, выпорхнула из непроглядной листвы, где скрывалась до этого, и уселась на кочку неподалёку, провожая чужака любопытным взглядом. Семён меж тем, напротив, полез вглубь кустарника, затягиваясь папиросой прямо на ходу — ивняк здесь разросся настолько, что протянулся через всю мшару и преграждал путь, а единственная едва заметная тропинка вела прямо сквозь него. По счастью, эти заросли были не настолько густыми, как по берегам, и идти через них всё-таки получалось, хотя и с трудом, сгибаясь в три погибели, перешагивая через заскорузлые корни и цепляясь рюкзаком за облепленные паутиной корявые сучья. Через несколько минут, изрядно вымазавшись в грязи и расцарапав лоб, мужчина выбрался наконец на открытое пространство, с облегчением распрямился в полный рост, огляделся по сторонам, а потом с силой саданул кулаком по ближайшему стволу и глухо выматерился сквозь зубы.

Впереди была вода. На импровизированной дороге, до этого пусть не самой удобной, но всё же вполне проходимой, теперь разлилось целое озеро, дальний берег которого маячил в доброй сотне метров и был к тому же сплошь покрыт камышом, явно указывающим, что и там будет не очень-то сухо. По бокам же по-прежнему высились непролазные ивовые джунгли, ставшие, казалось, ещё внушительнее, чем выглядели километром раньше. Чернецов ткнулся сначала вправо, потом влево в надежде обойти неожиданное препятствие лесом, но с обеих сторон его встречала либо слишком зыбкая, откровенно ходящая ходуном и проваливающаяся под ногами почва, либо настолько невообразимое сплетение ветвей, что пробиться через них удалось бы разве что с помощью бензопилы. Дальше пути не было.

— Ну, бабка, ну, показала дорогу… — пробормотал Семён, усевшись на валявшуюся на земле замшелую корягу и расфокусированным блуждающим взглядом уставившись перед собой. По всему выходило, что вернуться в Янкылму до темноты он уже не успевает, а идти по мшаре ночью — дурная идея, этак можно и ноги переломать. Оставаться на ночлег здесь — тоже такой себе вариант, уже сейчас серьёзно холодает, а под утро температура опустится ещё ниже и в лёгкой одежде без костра он замёрзнет. Костёр же разводить не из чего и негде, всё вокруг сырое, да и не настолько он опытный походник, чтобы в одиночку ночевать среди топей. Сама мысль об этом, не представлявшаяся ничем особенным при свете дня — подумаешь, болото в тайге, нашли чем уральского мужика удивить — теперь, с наступлением сумерек, разом пробудила в зачерствевшей с годами душе взрослого трезвомыслящего человека все его потаённые детские страхи перед скрывающимися во мраке чудовищами, которые и без того уже не раз напомнили о себе сегодня.

Ещё одной причиной, не позволявшей задерживаться в этом месте, были комары — стоило только перестать постоянно двигаться, как мерзко пищащие маленькие кровопийцы набросились на свою добычу с утроенной силой, не оставляя живого места на открытых частях тела, путаясь в волосах и пробираясь за пазуху. Устав безостановочно махать руками и колотить себя по лбу, Чернецов принял решение всё-таки пойти назад — на уже пройденных участках было однозначно более сухо, и даже если в какой-то момент станет слишком темно, чтобы двигаться дальше, там всё равно больше шансов найти подходящее место для ночёвки, чем в этом поглощённом болотиной месте. По дороге кое-где попадались высохшие кусты, можно наломать хвороста и попытаться всё же развести какой-никакой огонь, чтобы хоть насекомых дымом отогнать, а то в конец заедят, упыри.

Однако едва он только ступил на тропу, ведущую обратно в кустарник, как где-то совсем близко, за глухой стеной веток и листьев послышался вдруг громкий детский плач.

В этот раз голос даже отдалённо не напоминал ни птичьи крики, ни лай лисиц или какие-либо другие обычные лесные звуки. Невидимый в зарослях ребёнок всхлипывал и надрывался, шмыгая носом, то затихая и издавая лишь сдавленные стоны, то вновь разражаясь рыданиями в полную силу. Семёну даже показалось, что он различает отдельные слова — то ли «мама», то ли «яма», то ли ещё что-то похожее. Путник непроизвольно дёрнулся и отскочил назад, словно от удара током, его сердце заколотилось отбойным молотком, а на спине мигом выступил холодный пот, но в следующие секунды, когда первый шок прошёл, он тут же взял себя в руки и даже похвалил за наблюдательность — стало быть, не ошибся со следами. Где-то здесь действительно прячется заблудившийся малец, и его нужно срочно спасать.

Электрик осторожно, стараясь не шуметь и не наступать на ломкие сучья, которые могут хрустнуть под сапогом, двинулся в сторону всё никак не утихающего плача. Почему он таился, он и сам, пожалуй, не смог бы объяснить — ведь вроде бы наоборот, нужно позвать потеряшку, дать ему знать, что помощь близка, а то ещё испугается, подумает, что зверь крадётся, и убежит, ищи его потом. Чернецов действительно собирался окликнуть пацана — или девчонку — но медлил, говоря себе, что вот пройдёт ещё несколько шагов, окончательно удостоверится, что ему не почудилось, и тогда обнаружит своё присутствие. Горестные стенания меж тем раздавались уже почти что за ближайшим кустом, но разглядеть их источник невольный спасатель по-прежнему не мог.

Внезапное понимание окатило волной зимнего холода, пробирающего до костей. Семён вдруг осознал, что́ всё время казалось ему неправильным в этом звуке — тембр детского голоса постоянно менялся. Его обладатель то истошно пищал, как новорождённый младенец, то принимался причитать и бормотать что-то нечленораздельное на куда менее высоких нотах, явно издаваемых глоткой ребёнка постарше, а иногда на мгновение и вовсе выдавал почти взрослые низкие тона, словно здоровый парень лет этак двадцати неумело пытался изобразить малыша. И вдобавок после того, как Чернецову встретились те следы и впервые послышались странные крики, он прошёл уже километра три — выходило, что неизвестный всю дорогу тайно следовал за ним, ни разу не попавшись на глаза и не обнаружив себя. Напуганные потерявшиеся дети, чёрт побери, так себя не ведут!

Словно прочитав его мысли, крикун резко замолчал — звук просто прервался, как будто его выключили нажатием кнопки, но почти сразу раздался снова, теперь уже с другой стороны. На сей раз невидимка не просто заплакал — он оглушительно заверещал в паническом, буквально предсмертном ужасе, раз за разом выкрикивая слова, которые заставили мужчину упасть на колени и зажать уши руками, сдавливая голову так, что казалось, она вот-вот треснет. Голос —полузабытый, но до чудовищной боли знакомый — звал вовсе не маму. Он обращался к самому Семёну.

— Сёма! Сёма! Куда ты?! Помоги! Тут медведь!

— Витька? — сдавленно прошептал Чернецов и не услышал самого себя. Он вообще больше ничего не слышал, даже когда отнял руки — снова всё стихло, и лишь шелест листвы да гудение комарья слабо пробивались сквозь завесу безмолвия, как сквозь тяжёлое ватное одеяло, и неуверенно напоминали о том, что реальный мир по-прежнему существует. Но верилось в его существование так себе — окончательно теряющий понимание происходящего электрик чувствовал себя застрявшим в одном из тех кошмарных сновидений, где воздух густой и тягучий, как кисель, и каждое движение даётся с неимоверным трудом. Он зачем-то сбросил рюкзак, медленно, с усилием оторвал от земли ногу, которая сейчас весила как танк, и сделал шаг назад, затем ещё один, и ещё, и продолжая отступать до тех пор, пока не покинул полосу ивняка и под подошвами не захлюпала жижа затопившего мшару озера. Лишь забравшись в мутную воду почти по колено, так, что она уже начала заливаться в сапоги, беглец наконец остановился и глубоко вдохнул затхлый болотный воздух, пытаясь перевести дух и унять сотрясающую каждый мускул неконтролируемую дрожь.

А из кустов меж тем что-то приближалось. Дрогнули ветви — нижние, раскинувшиеся у самой земли. Едва слышно зашуршала трава под лёгкой, будто кошачьей стопой. Маленький тёмный силуэт высотой не больше полуметра отделился от нагромождения сливающейся в сумерках в одну сплошную массу растительности и вышел на открытое место, позволяя наконец рассмотреть себя в последних отблесках угасающего таёжного заката.

Это был не Витька. Это вообще был не человек — существо напоминало скорее грубо сделанную куклу, этакого пластмассового пупса из магазина «Детский Мир», голого, с непропорционально огромной головой, крохотными ручками и ножками, раздутым животом и дебильным выражением выпученных рыбьих глаз. Таких обычно покупают девочкам, чтобы те играли с ними в «дочки-матери», поили водой из бутылочки и усаживали на горшок. Только у кукол не бывает такого синюшно-серого с бурыми пятнами цвета кожи, от них не пахнет скотобойней за версту, они не ходят сами по себе и не орут с громкостью взлетающего самолёта.

— А ты ещё кто такой? — глупо пробормотал внезапно осипший Семён, не ожидая, впрочем, что пришле́ц ответит. Этот… Это… Оно двигаться-то не должно, не то что разговаривать! Однако тому, похоже, было всё равно, что он должен, а что нет — гидроцефальный недомерок по-птичьи наклонил голову на бок, изогнув тощую шею под неестественным углом, в упор уставился на Чернецова и отчётливо произнёс высоким скрипучим голосом:

— А нету у меня имени, как у козла вымени. Меня мёртвеньким родили да в водицу положили, буль-буль, раз — и куль. А ты — ты трус. Трус, трус, трус! Ссыкло. От мишки ушёл, от братишки ушёл, а меня увидел и обоссался. Посмотри на себя, ты же прямо сейчас в портки ссышь!

Мужчина и в самом деле почувствовал, как по ляжке потекла отвратительно тёплая струйка. «Почак становится, так у нас зовётся», — вспомнились слова Клавдии Никифоровны. Чёртово пу́гало вроде бы даже не кричало — напротив, почти шептало, но звуки его речи кувалдой били по ушам, словно были многократно усилены стадионными динамиками. Они вязальными спицами проникали прямо в мозг и тупым ржавым лезвием резали нервные волокна, стремительно сокращая расстояние между здравым рассудком и сумасшествием, которое теперь выглядело едва ли не спасением. Жизнь не прожил, бродит, мается — так, кажется, сказала старуха?

— Чего тебе надо? — прохрипел электрик, слыша самого себя будто со стороны. Казалось, что говорит не он, а кто-то другой его губами, в то время как его собственное сознание покидает тело и улетает куда-то далеко-далеко, прямо в холодное небо, темнеющее рваными свинцовыми тучами, за которыми скрывается бездонный и безжизненный мрак космической пустоты.

— А что с тебя, ссыкуна, взять? — глумливо усмехнулась тварь в ответ, — У тебя и крови, поди-ко, нет, одна моча. Вот перевезёшь меня на ту сторону — тогда отпущу, а не перевезёшь — утоплю. Сразу к Витьке своему отправишься, он тебя там, в Йо́ли-Ма, заждался уже. Лодки, правда, у тебя тоже нет, так что на плечах придётся.

С нечеловеческой скоростью нежить метнулась куда-то в сторону, пропав из виду. Но уже в следующий миг на спину Семёна обрушилась пудовая тяжесть, несопоставимая с тщедушными младенческими габаритами существа. Почак вцепился мёртвой хваткой, чугунными тисками сжав рёбра, разрывая острыми когтями одежду, царапая шею и оглушительно вопя прямо в ухо:

— Вези, вези, вези, трус! Выап! Выап!

Рефлексы сработали раньше, чем включился разум. Хоть Чернецов и пребывал в прострации, плохо осознавая, что происходит вокруг, но тело его, закалённое когда-то армейскими тренировками, всё же до сих пор было в достаточно хорошей форме и в момент реальной физической угрозы среагировало само. Семён резко извернулся и выбросил кулак назад, туда, где должна была находиться голова нападавшего, рассчитывая скинуть его, но вместо этого каким-то непостижимым образом со всей силы заехал самому себе в скулу под мерзкое хихиканье противника. В голове помутилось, в глазах заплясали искры, зубы клацнули друг о друга, откалывая куски эмали, и потеряв равновесие, неудачливый боец плашмя рухнул в тёмно-коричневую, почти непрозрачную торфяную жижу. 

Он инстинктивно сгруппировался, приготовившись к чувствительному удару о скользкое илистое дно, однако никакого удара не последовало. Не оказалось и самого дна — спустя мгновение мужчина обнаружил себя барахтающимся под толстым слоем воды, так далеко от поверхности, что туда почти не проникал свет и разглядеть что-либо можно было от силы в нескольких десятках сантиметров, а вцепившийся в плечи уродец свинцовым грузом тянул вниз. По счастью, падая, Семён успел глотнуть воздуха и задержать дыхание, так что минута в запасе у него была, и решив пока что не тратить силы на попытки освободиться от незваного попутчика, он прижал колени к груди и резко распрямился, помогая себе руками, чтобы прежде всего выплыть из невесть откуда взявшегося посреди мелководья омута, а потом уже вступать в новую схватку с ублюдком.

Вокруг бурлили тучи пузырьков, поднимающихся из самых недр чёрной бездны, глубину которой совсем не хотелось знать. Склизкие нитчатые водоросли, как волосы утопленниц, ловчей сетью опутывали ноги и противно прилеплялись к рукам, извиваясь подобно щупальцам осьминогов. В лицо то и дело тыкалась копошащаяся болотная живность, всякого рода головастики, водяные скорпионы и жирные личинки стрекоз, а пару раз мелькнули и бока довольно крупных щук, однако желанная поверхность, казалось, не приближалась вовсе. Пловец уже начал паниковать, решив, что перепутал направление и на самом деле не поднимается, а движется куда-то вбок, что было бы немудрено в такой мути, как вдруг прямо у него под носом возникло нечто совсем уж невообразимое.

Всё доступное глазам пространство внезапно заслонила тёмная громада, ещё более тёмная, чем сами здешние воды. Вытянутая вперёд рука ткнулась в жёсткую бугристую кожу, покрытую редкими то ли волосами, то ли той же вездесущей озёрной растительностью. Чувствительный удар под рёбра отшвырнул в сторону, выбив из лёгких остатки кислорода, а перед глазами мелькнуло что-то белёсое, изогнутое и продолговатое, больше всего напоминающее… Бивень мамонта? Подводное пространство всколыхнулось и завертелось, образуя водоворот, с непреодолимой силой потянувший в бездонную пустоту, но тут же тело Семёна кольцами обвило и сжало нечто змееподобное, вроде удава, если бы тот был толщиной с хорошее бревно, и резко рвануло вверх.

Утопающий вылетел из воды, как пробка, перекувыркнувшись в воздухе и с оглушительным всплеском плюхнувшись обратно, но на сей раз вынырнуть ему удалось почти сразу. Более того — под ногами обнаружилось пропавшее было дно, вязкое, как манная каша, но всё же позволяющее кое-как отталкиваться от него и больше стоять, нежели плыть, не погружаясь ниже, чем по грудь. Фыркая и отплёвываясь, Чернецов огляделся по сторонам и успел заметить, как на секунду в десятке метров от него из озера показалась и тут же скрылась в пучине массивная блестящая спина, не уступающая по размерам небольшому киту.

— Ох, и везучий же ты, трус, — визгливым хрипом напомнил о себе по-прежнему висящий на шее почак, про которого невольный ныряльщик уже успел забыть, — Сам Ви́ткась тебе помог. Ну да ладно, до того берега ещё далеко, посмотрим, что ты дальше делать будешь.

— А, ты ещё тут, чёрт лысый, — раздражённо выдохнул Семён. После едва не стоившего ему жизни купания на глубине, которой в мелководном болотном затоне просто не могло оказаться, и встречи с её слоноподобным обитателем, который едва ли мог бы даже развернуться здесь, лимит невозможного для него на сегодня исчерпался, а с ним куда-то почти исчез и страх перед неведомым, оставив вместо себя лишь злость. Вцепившаяся в его спину тварь могла быть хоть инопланетянином, хоть продуктом каких-нибудь секретных военных экспериментов, хоть даже действительно выходцем с того света, но роста в ней было не больше, чем в кошке — неужели он не сможет справиться с этим недорослем?

— Может, сам поплаваешь, страхови́дло? — электрик цепко ухватил крикуна за шиворот и с силой дёрнул, чтобы оторвать его от себя и отшвырнуть куда подальше. Вернее, попытался ухватить — вопреки ожиданиям пальцы сомкнулись не на тощем костлявом загривке, а на собственной шее, да так, что зажали вену, перекрывая кровообращение, от чего Чернецов едва не отключился на месте и не ухнул под воду снова. С трудом отняв от горла словно чужую руку, он надрывно закашлялся, переводя дыхание, а почак при этом аж заверещал от восторга, выбивая своим детским кулачком барабанную дробь по его плечу:

— Давай, давай, ещё, врежь мне как следует! Жалко, что у тебя ружья нет, мог бы ещё пострелять в меня, чтоб совсем весело было! Дурень, вот же дурень, я не могу!

Вместо ответа Семён плашмя опрокинулся на спину, вдавливая соперника в зловонную жижу своим весом и интенсивно работая руками и ногами, чтобы не нырнуть с головой самому. Если тот нуждается в воздухе, то через пару минут либо отцепится, либо захлебнётся, а если нет — тогда уже придётся решать по обстоятельствам. Порождение трясины особо не сопротивлялось утоплению, тянуть на дно тоже больше не пыталось и вообще вскоре перестало подавать признаки жизни, безвольным мешком повиснув на плечах. Но и отпускать добычу, впрочем, оно тоже не торопилось, всё так же сжимая грудную клетку закоченевшими, будто деревянными конечностями.

Сколько прошло времени, пловец не знал, но пока он бултыхался в таком неудобном положении, вокруг ещё больше стемнело — ночь стремительно входила в свои права. Перспектива в кромешном мраке оставаться в довольно-таки холодной воде его в любом случае не привлекала, с непрошенным пассажиром или без него, поэтому он плавным гребком вернул себя в вертикальное положение и упёрся ногами в ил, встав на манер рыбацкого поплавка и приготовившись действовать дальше.

Почак тут же плюнул ему за шиворот струёй жидкой грязи и издал своё опостылевшее «выап». Похоже, лишение кислорода было поганцу нипочём.

— Не тонешь, значит, скотина… Прямо как дерьмо, — буркнул себе под нос Чернецов, — Ну ладно, хрен с тобой, твоя взяла, куда там тебя везти надо?

Вопрос был не праздный — сумрачное болото со всех сторон выглядело одинаково, везде вдалеке маячили заросли, скрывающие берега, и определить, откуда он вошёл в топь и куда нужно двигаться, получалось плохо. Спутник же помогать не собирался, лишь верещал, выкрикивал что-то нечленораздельное и бормотал скороговоркой «вези-вези-вези», суматошно тряся при этом головой и стукаясь омерзительно мягким, податливым лбом о Семёнов затылок. Мужчина уже не обращал внимания на вопли, слившиеся в один сплошной фоновый шум. Решив в конце концов, что нужный берег скорее всего тот, который дальше и где больше камышей, он тряхнул мокрыми волосами, в которые после ныряния набились целые пучки водяной травы вперемешку с насекомыми, и наполовину побрёл, наполовину поплыл вперёд.

Часть 3