ПОЧАК: часть 3

Дно то пропадало из-под ног, превращаясь в совсем уж аморфную мяшу, то появлялось снова в более-менее устойчивом виде. Часто встречались скользкие затопленные коряги размером порой с целое дерево, кое-где их кривые сучья даже возвышались над поверхностью и через них приходилось перелезать, рискуя напороться животом на острую гнилую ветку. Один раз такая коряга, в которую Семён ткнулся коленом, вдруг ожила и чувствительно ударила его в ответ перед тем, как скрыться в глубине, подняв внушительные буруны на воде. Где-то в ельнике гулко ухал и почти человеческим голосом хохотал проснувшийся филин, над головой с тонким писком проносились летучие мыши, пируя на бесчисленных комариных стаях, а вдалеке за спиной что-то плескалось, фыркало и хрюкало, словно целое стадо свиней явилось на водопой. Эти лесные звуки, по большей части обычные, объяснимые и в то же время пугающие, в другой ситуации заставили бы Чернецова тревожно оглядываться, но сейчас они не производили на него ни малейшего впечатления.

Преодолев таким образом расстояние, которое по субъективным ощущениям уже как минимум вдвое превосходило всю ширину бочага, и выбравшись наконец на относительное мелководье, где можно было стоять по пояс и не проваливаться в ил, путник остановился перевести дух и оглядеться. Над трясиной к тому моменту окончательно сгустились ночные сумерки, но устилавшие небо тучи постепенно рассеивались, обещая хорошую погоду на завтра, и сквозь них всё более уверенно проглядывала полная бледная луна, худо-бедно освещавшая окружающее пространство. Проследив за серебристой дорожкой её отблеска на воде и рассмотрев, где он заканчивается, Семён невольно выругался сквозь зубы — противоположный край затона, казалось, не приблизился ни на шаг.

— Ну что, кобыла, долго ещё? — подал голос притихший было уродец, — Смотри, мне ж надоест на тебе кататься, возьму да вниз утащу. А то, может, ещё раз обоссышься, пока штаны и так мокрые — глядишь, и легче станет? Витька-то тоже, небось, перед тем, как сдохнуть, все порты обмочил.

— Пошёл ты… — мотнул головой электрик и упрямо зашагал дальше, теперь стараясь не отрывать взгляда от тёмной полоски камышей вдалеке, чтобы точно держать заданное направление, а не нарезать круги по болоту. Однако неглубокий участок вскоре закончился и снова через каждые несколько метров приходилось плыть, а на плаву в потёмках было куда как сложнее не сбиваться с пути. Чернецов заприметил для себя ориентир — высокое сухое дерево на берегу, чётко выделяющееся на фоне серого неба — и поминутно сверялся с ним. Он готов был поспорить, что всё время двигался строго по прямой, корявая суши́на маячила чётко впереди и не смещалась ни вправо, ни влево, но прошло уже добрых четверть часа, а расстояние до неё нисколько не уменьшилось.

— Твои штучки? — остановившись на очередной отмели — возможно, на той же самой — бросил перемазанный в тине бродяга ворочающейся за плечами твари, — Как я тебя туда перенесу, если ты сам же мне дойти не даёшь?

Недомерок издал ехидный смешок и уже разразился было очередной тирадой о тупости и трусости своего возницы, как вдруг позади снова послышался плеск и фырканье, сопровождавшееся глухим утробным ворчанием, только теперь гораздо громче и гораздо ближе, чуть ли не прямо за спиной. Сердце Семёна непроизвольно ёкнуло — неужто медведь искупаться решил? Вот его только сейчас для полного счастья не хватало… Мужчина медленно развернулся, стараясь не делать резких движений, и не смог удержаться от непроизвольного рывка в сторону с трёхэтажным матом.

Прямо к нему по воде шёл великан. Ростом вдвое выше человека, кряжистый, как столетний дуб, то ли одетый в шубу, то ли покрытый густой кудлатой шерстью, он спокойным неторопливым шагом, не погружаясь в топь выше колена, брёл там, где самому Чернецову было бы как минимум по грудь — и как только дно его держит, ведь весит же, наверное, как грузовик? Голова его была странной заострённой формы, будто её огромными щипцами вытянули вверх — некстати вспомнилась прочитанная когда-то книга об истории скифов, где упоминался варварский обряд деформации черепов у детей, приводящий их примерно к такому же виду. В довершение всего глаза неведомого существа светились мертвенным бледно-зеленоватым блеском, словно гнилушки среди сырого мха.

— Ты чего встал, глуподырый?! — с громкостью автомобильной сирены завопил в ухо всполошившийся почак, — Беги давай! Это же менкв! Он нас обоих сожрёт и не подавится!

Первый шок отступил, и электрик криво усмехнулся:

— Да? А ты, стало быть, не бессмертный всё-таки? Что ж тогда не отцепишься и сам не побежишь? Или плавать не умеешь? А ещё меня утопить грозился, трепло. Я же тут с тобой так и так подохну — хоть тебя, паразита, с собой в могилу заберу, и то дело.

Чувствуя, что терять больше нечего, едва не падающий от усталости Семён хотел было сделать шаг навстречу чудищу, но это уже оказалось за пределами его решимости — слишком уж жутко выглядел неотвратимо надвигающийся косматый исполин, напугавший своим появлением даже болотную нечисть. Стоять на месте тоже было страшно, удирать не осталось сил, да и разве скроешься от такого посреди трясины, поэтому путешественник лишь рефлекторно отшатнулся и под истошные крики буквально сходящего с ума уродца начал с черепашьей скоростью пятиться спиной вперёд, в упор уставившись на ковыляющее уже буквально в каком-то десятке метров живое воплощение его детской боязни леса.

И опять пространство выкинуло очередную шутку — менкв не приближался. Нет, гигант не остановился и не отступил, он по-прежнему размашистыми шагами двигался в сторону электрика и даже будто ускорился, явно будучи способен такими темпами добраться до своей жертвы в считанные секунды, но дистанция между ними почему-то не уменьшалась вовсе. Преодолев задом наперёд ещё пару саженей и убедившись, что действительно ничего не меняется, Чернецов решился развернуться вполоборота, чтобы посмотреть, куда идёт, и ему показалось, что прежде недостижимый берег с торчащим на нём деревом вроде бы стал немного ближе.

Великан заревел по-медвежьи и рванулся распрямившейся пружиной, одним прыжком вдвое сократив расстояние до Семёна. От неожиданности беглец едва не потерял равновесие, резко дёрнувшись и поскользнувшись на зыбком сапропе́ле, но всё же сумел удержаться и вовремя вернуться в исходное положение. Он уже понял, что нужно делать, и оставив все попытки вертеться, вновь медленно попятился, не меняя позы, не отрывая взгляда от преследователя и ни на секунду не останавливаясь. Менкв тоже буравил мужчину злыми фосфоресцирующими глазами и упорно брёл к нему, но настичь не мог. Отзвуки его рычания стихли, прокатившись эхом над топями, и вокруг воцарилась глухая тишина, нарушаемая только плеском воды да тяжёлым сопением обоих ходоков, человека и лесного чудовища. Даже почак перестал верещать и теперь лишь трясся крупной дрожью да как-то тонко, тоскливо подвывал, словно голодный щенок, которого оставили одного на продуваемом всеми ветрами январском дворе.

Дно то поднималось, то снова опускалось, вынуждая погружаться почти по шею, но по счастью из-под ног больше не уходило. Спустя какое-то время перепады глубины закончились, озеро стало мелеть, опустившись ниже уровня пояса, в шею ткнулись жёсткие стебли рогоза, а ещё через дюжину шагов густые стены камыша окружили мужчину со всех сторон. Гигант за ним в заросли не последовал — он беззвучно исчез в один миг, словно растворившись в воздухе, и путник даже не успел заметить, когда именно это произошло. Однако опрометью бросаться к желанной суше он всё-таки не спешил, в любой момент ожидая какого-нибудь подвоха, поэтому так и продолжал двигаться обратным ходом, с трудом выдирая сапоги из ставшего здесь куда более вязким ила и раздвигая затылком сплетающуюся растительность. Только когда вода сменилась полужидкой прибрежной грязью, а камыши ивовыми кустами, пробраться через которые спиной вперёд было невозможно без риска споткнуться и вывихнуть себе что-нибудь, Чернецов наконец развернулся, и пригнувшись на всякий случай, едва ли не ползком полез в чащу, не оглядываясь на оставшуюся позади топь. Добравшись до первого относительно ровного и сухого места — крохотной поляны два на два метра, щедро усыпанной палой прошлогодней листвой — он плашмя рухнул на землю вместе со своим пассажиром и тут же отключился, провалившись в пустую багровую темноту, будто от удара мешком по голове.

***

Очнулся Семён от жуткого холода — насквозь промокшая одежда совершенно не грела, а пропитанный туманом воздух дышал если не зимой, то как минимум октябрём, пробирая до костей, и воспаление лёгких теперь наверняка было обеспечено. С трудом вынырнув из тяжёлого полусна-полуобморока и разлепив глаза, он обнаружил, что в лесу уже вовсю занимается рассвет и кроны деревьев отчётливо прорисовываются на фоне посветлевшего неба, вновь затянутого вчерашней свинцовой хмарью — стало быть, проваляться без сознания пришлось довольно долго. Электрик резко сел, осоловело помотал башкой и ощупал себя —всё тело болело и ныло, словно после жестоких побоев, но серьёзных ран и переломов, кажется не было. На спине тоже больше никто не висел, чёртов почак бесследно испарился, как и давешний менкв, и вообще вокруг больше ничего не напоминало о том, что совсем недавно с ним происходило что-то больше напоминающее страшную историю из какого-нибудь сборника сказок народов Севера, которыми маленький Сёма зачитывался в начальных классах, нежели настоящую явь. Соблазн посчитать всё это сном или галлюцинацией был велик как никогда, однако надежды рухнули, не успев появиться, когда в тени ближайшей ивы знакомо зашуршали сухостоем чьи-то лёгкие ступни.

Уродец стоял в нескольких шагах — всё такой же нескладный, непропорциональный, словно пластилиновая фигурка, вылепленная пациентом психиатрической больницы, с тем же кукольным лицом цвета тухлого мяса и шибающим в нос запахом с нотками свернувшейся менструальной крови и гниющих водорослей. Только на сей раз он молчал, не торопясь больше по своему обыкновению осыпать собеседника ругательствами и насмешками, да и кривая злобная ухмылка с его физиономии тоже куда-то пропала. Напротив, существо выглядело бесконечно уставшим, понурым, как старый деревенский пьяница с похмелья, а взгляд его казался даже будто… Виноватым? Чернецов поймал себя на мысли, что этот выходец из трясины при всех своих потусторонних чертах сейчас больше всего напоминает обычного человеческого ребёнка, который случайно нашкодил и сам же испугался последствий своего баловства, а теперь переминается с ноги на ногу, уставившись в землю, и ждёт, что его простят и пожалеют. Так ведь ребёнок он по сути и есть. Пусть и мёртвый.

— Ну что? — сиплым простуженным голосом выдавил из себя Семён. Никаких других слов на ум не приходило. Почак постоял ещё немного, не шевелясь и не издавая ни звука, словно привидение, а потом вздрогнул всем телом, конвульсивно взмахнул короткими ручками и наконец заговорил.

— Ты… Ты понимаешь, что ты сделал? — истошно взвизгнул он, приплясывая и бешено вращая шеей вокруг своей оси, — Ты же меня на другую сторону перевёз! Никому ещё не удавалось, а у тебя получилось! Ты один догадался, что нужно наоборот идти! У нас же там, внизу, всё перевёрнуто, не как у живых — прямо дороги нет, только со́рум найдёшь, сам как я будешь. А ты понял и выбрался, и меня вытащил!

— И что теперь? — глупо спросил электрик, по-прежнему плохо понимая, о чём гуторит нежить. Его разум, всё ещё не восстановившийся после нездорового беспамятства, то и дело уплывал куда-то далеко, воскрешая картины то из того проклятого дня, когда они с братом блуждали по бесконечной одинаковой тайге, с каждым часом теряя надежду, то из нынешней его жизни, вызывая перед внутренним взором румянец на щеках невесты и улыбающиеся лица друзей. Сосредоточиться и уловить суть всё никак не удавалось.

— А всё! — аж подпрыгнул недоросль, продолжая скороговоркой тараторить, — Не надо мне больше под корнями лежать да гнить, только меня на этом болоте и видели теперь! Вот осень придёт, вороны на юг полетят, в Мо́ртым Ма, и я с ними, тоже в ворону перекинусь. А по весне назад прилечу, снова родиться попробую — в тот раз не получилось, так хоть в этот повезёт. Мамку себе найду, живой буду, тёплый... Как ты. И назад в Янкылму вернусь, тут же мой дом как-никак. А ты, может, даже батькой моим станешь, вот здорово будет! Только имя мне дай теперь. Это мёртвым без имени можно, а живым никак.

— Имя, говоришь… А если не дам? — буркнул Чернецов, — Ты, вон, меня чуть не утопил, за что тебе, бесу, помогать? Батькой ему стать, ага…

— Ну ты чего… — сдавленно всхлипнул потупившийся почак, и Семёну почудилось, что на его белёсых, словно у варёной рыбы, глазах заблестели слёзы, — Жалко тебе, что ли? Я же тебя не обманул, правду сказал. Ты теперь выберешься, отсюда до дороги час ходу всего. Жизнь долгую проживёшь, женишься на своей Лидке, в город уедешь, важным человеком станешь. Помрёшь, правда, не своей смертью, разобьёшься, ну так это ещё не скоро будет, состариться успеешь. Нам же, покойникам, будущее ведомо, а врать мы вовсе не умеем, как есть, так и говорю. Ну дай имя, а? Пожалуйста!

— Ладно, так и быть, — усмехнулся мужчина, — В честь брата назову. Витькой будешь?

— Буду! Буду! — радостно захлопал в ладоши мертвяк, вмиг переменившись в лице, прямо как настоящий младенец, который только что заливался горестным плачем, а спустя минуту уже снова улыбается. Он резко подскочил, перекувыркнулся через голову, силуэт его подёрнулся зыбкой рябью, напоминающей помехи на старом телевизоре, а в следующий миг его уже не было — лишь всклокоченная серая ворона сидела там, где только что маячила тощая синюшная фигурка. Птица наклонила голову на бок, задумчиво покачала клювом, взмахнула крыльями и с прощальным карканьем скрылась среди деревьев.

— Хоть бы спасибо сказал, упырёныш, — протянул Семён, с трудом поднимаясь с земли и разминая затёкшие мышцы. Левая нога слушалась плохо, отдаваясь чувствительным спазмом при каждом движении — похоже, подвернул, но не смертельно, идти можно. По-стариковски кряхтя от боли, он немного поприседал, чтобы согреться, и полез по привычке за сигаретами, но размокшая пачка превратилась в труху, склизким месивом расползаясь по пальцам. Путешественник глубоко вздохнул — курить после всех приключений хотелось неимоверно, но делать было нечего, так что он лишь сунул в зубы попавшуюся под руку травинку, зачем-то обернулся напоследок, окинув взглядом злополучную мшару, видневшуюся вдалеке за кустами, и медленно похромал дальше в сторону тракта, к цивилизации, мечтая лишь о том, чтобы поскорее оказаться в мягкой постели.

— Батькой станешь… Ишь, чего задумал… — бормотал он, неуклюже перешагивая через скользкие еловые корни.

***

Шесть лет спустя. Екатеринбург, 1992 год.

Пронзительный вой заводского гудка гулко прокатился над цехами, извещая о долгожданном окончании смены. Уставшие работяги завершали свой тяжёлый труд и один за другим вереницами тянулись к выходу. На лицах большинства из этих обычно суровых и угрюмых мужиков играли довольные улыбки — сегодня была пятница, да к тому же день зарплаты, которую на сей раз к всеобщему удивлению выплатили вовремя и в полном объёме, а не задержали и не урезали, что регулярно случалось в последние годы. Распавшийся Союз трясло и лихорадило, экономический кризис коснулся всех без разбора, и крупных государственных предприятий в первую очередь, поэтому те из заводчан, кто не попал под сокращения и ещё оставался на своих местах, радовались теперь даже такому, казалось бы, ординарному событию, словно дети новогодней ёлке, и уже предвкушали, как закупятся в ближайших киосках водкой «Распутин» или спиртом «Роял», набрав заодно там же подарков жёнам и новомодных американских сладостей детям, а потом смогут наконец расслабиться и провести вечер кто в семейном кругу, а кто в компании приятелей из-за соседнего станка.

А вот Семён к проходной вместе с остальными не торопился. Ответственная должность, которую он теперь занимал и от которой зависела целая линия производства, не позволяла просто так по звонку бросить работу и пойти домой, необходимо было довести дела до конца, чтобы спокойно оставить цех на выходные, не опасаясь поломок и прочих нештатных ситуаций, да и сверхурочные заработать не мешало. Однако в конце концов и он, задержавшись почти на два часа, всё же снял надоевшую униформу, расписался на посту охраны за сданные ключи, пожал на прощание руку дежурному вахтёру Николаичу и торопливым шагом направился на последний автобус, тоже, впрочем, не забыв зайти за покупками к знакомому ларёчнику Кериму, торговавшему буквально всем от жвачек до магнитофонов и не покидавшему, казалось, свой магазинчик ни днём, ни ночью. Лида с Витей, наверное, уже совсем заждались, нужно было их чем-нибудь порадовать в качестве компенсации долгого отсутствия мужа и отца.

Место на крупном свердловском заводе досталось провинциальному электрику случайно. Вскоре после возвращения из злополучной командировки в Янкылму и вынужденных двух недель на больничном начальник предложил ему поехать в областной центр на стажировку для повышения квалификации — мол, сколько можно грамотному и перспективному парню ходить в четвёртом разряде. Семён согласился и попал на Уралмаш, где его навыки оценили, обучили всему, чего не хватало, и посулили трудоустройство, а заодно и служебную квартиру в городе, пусть однокомнатную, но зато в новостройке и куда как превосходящую по удобствам его поселковую коморку. Рассудив, что от таких предложений отказываться не стоит, он подписал договор, въехал на новую жилплощадь и забрал с собой Лиду, которая тоже быстро освоилась в Свердловске и нашла себе занятие. Спустя пару месяцев они поженились, через полгода у них родился сын, над именем для которого долго не раздумывали, а потом новоиспечённый глава семейства получил уже высший разряд и новое назначение, к которому прилагалось как больше денег, так и больше забот, и теперь пропадал на предприятии от восхода до заката, пытаясь изо всех сил делать карьеру и обеспечивать родных в сложных условиях трещавшего по швам привычного мира.

— Выап! — раздалось на лестничной площадке, едва только нагруженный сумками Семён боком протиснулся меж узких дверей лифта. Витька, уже поджидавший у порога, тараном налетел на батю, едва не сбив того с ног — и откуда только силы взялись, ведь две недели же пластом в постели пролежал с очередной инфекцией, только-только вставать начал. Мужчина потрепал отпрыска по вихрастой макушке, пристально вгляделся в его бледное, осунувшееся лицо и улыбнулся:

— Ну что, полегчало тебе, гражданин Чернецов Виктор Семёнович? Спала температура? В садик готов идти?

— Выап! Не хочу в садик! — помотал головой мальчуган, — Хочу на рыбалку! Мама обещала, что когда я выздоровею, мы с тобой на Шарташ поедем, а дядя Ринат сказал, что чебак сейчас хорошо берёт! А я уже…

Пацанёнок не смог договорить — приступ тяжёлого, булькающего кашля скрутил его пополам, заставив согнуться в три погибели и выплюнуть серо-коричневый сгусток на грязный кафель подъезда. Отец, бросив на пол пакеты с гостинцами, осторожно подхватил сынишку под рёбра и завёл его обратно в квартиру, передав с рук на руки встревоженной жене, которая тоже вышла встречать супруга с работы.

После ужина, уложив сына спать, Семён с Лидой ушли на кухню и открыли бутылку купленного по случаю получки хорошего красного вина с вычурными грузинскими буквами на этикетке. Молча разлили по бокалам, чокнулись, устало глядя друг другу в глаза, слегка пригубили терпкий рубиновый напиток и синхронно вздохнули. У обоих был тяжёлый день, сил на обычную болтовню почти не осталось, поэтому несколько минут они просто сидели друг напротив друга, думая каждый о своём, хотя на самом деле, пожалуй, об одном и том же, и кивая в такт собственным мыслям. Мужчина нарушил тишину первым.

— Ну что, были у доктора? — спросил он, осторожно дотронувшись кончиками пальцев до запястья девушки.

— Угу, были, — дёрнула плечом та, — Ничего нового не сказал. Обычное ОРВИ, третий раз за полгода уже. Другие с такой болячкой пару дней потемпературят и здоровы, а Витюша с его иммунитетом... Выписал кучу всего, я спросила в аптеке — половины лекарств вообще нет, а остальные стоят как самолёт. И тоже всё твердит, как раньше, что на свежий воздух его надо, в деревню отправить, в городе, мол, всё загазованное, грязное, а с лёгкими у него… Ну, сам знаешь. А в какую деревню? У тебя там никого не осталось, а у меня папаша из запоя не вылезает, я к этому алкашу сына не повезу.

— Вот я об этом и хотел поговорить, насчёт деревни, — оживился Семён, — Помнишь, я про Клавдию Никифоровну рассказывал? Двоюродная сестра моей бабки покойной, в Янкылме живёт, километров сто от нашего посёлка. Она письмо написала, Витьку забрать на лето предлагает.

— Янкылма? — округлила глаза Лида, — Так это ж медвежья дыра в тайге, ни врачей, ни транспорта! Как он там будет? А если опять расхворается, то что, подорожник прикладывать или в бубен колотить?

— Зато, по крайней мере, за чистоту воздуха точно можно не беспокоиться, — краем губ улыбнулся супруг, — Таблетки в дорогу купим с запасом, всё что нужно соберём, а у соседа её машина есть, довезёт до больницы, если что. Мы же, Лидусь, уже всё с тобой перепробовали. Тяжко ему здесь.

— Ну, не знаю… — глубоко вздохнула девушка, склонив голову и стеклянным взглядом уставившись на свои ноги в смешных полосатых носках, словно надеясь там найти правильный ответ, — Непонятно ничего, надо подумать…

— Подумай, — согласился муж, — И я подумаю. Баба Клава пишет, что в следующее воскресенье поедет в райцентр и оттуда нам позвонит, вот и обсудим, что и как. Тогда и решим.

Лида не ответила, лишь залпом опрокинула в рот остатки вина из бокала и тяжело откинулась на спинку стула, нервно накручивая на тонкий палец прядь густых каштановых волос.

Посидев ещё немного, Чернецовы наконец отправились спать. Перед тем, как улечься, отец осторожно присел на край кровати сына и тихонько, боясь разбудить, погладил его по торчавшему из-под одеяла затылку.

— Эх, нечисть болотная, — еле слышно, чтобы не донеслось до ушей уже уткнувшейся носом в подушку жены, прошептал Семён, — Не отпускает тебя Янкылма, обратно зовёт. Как ты тогда, на мшаре, сказал — так оно всё и вышло, там твой дом, не здесь. Ну да ничего, прорвёмся. Батька тебя в обиду не даст, а бабуля, глядишь, поможет.

Спящий Витька перевернулся на другой бок, всхрапнул носом и пробормотал сквозь дрёму своё неизменное «выап». Ему снились малахитово-зелёные леса, пузырящиеся торфяные топи и замшелые покосившиеся избы далёкой деревни, которой он никогда не видел, и конечно же, не помнил, что много лет назад уже рождался там, в семье молодой тогда ещё девчонки Клавы, ставшей теперь старушкой Клавдией Никифоровной. Не помнил и того, как оборвался его первый вздох, оказавшийся сразу и последним, как его тело было погребено под корнями ивы и как он десятилетия провёл в облике того, кого на севере называют непонятным словом «почак». Сейчас он жил совсем другую, новую жизнь, и о том, что в Янкылму всегда возвращаются, младшему Чернецову ещё только предстояло узнать. 

© Mrtvesvit 2025