ПОЧАК

Северный Урал, 1986 год.

Электрик четвёртого разряда Семён Чернецов не особенно любил свою работу. Нельзя сказать, чтобы он ненавидел её лютой ненавистью и каждый день думал об увольнении, однако приливов энтузиазма и воодушевления тоже не испытывал — скорее просто терпел, как своего рода необходимое зло. В детстве он мечтал стать космонавтом, машинистом поезда дальнего следования или археологом, подростком хотел поступить в какой-нибудь престижный институт и умчаться покорять столицу, но в силу жизненных обстоятельств после армии, где Семён и выучился обращаться с электропроводкой, ему пришлось вернуться в родной ПГТ на Северном Урале и устроиться работать в местную РЭС. Можно было, конечно, повысить разряд, уехать в Тагил, в Свердловск, а то и в саму Москву, квалифицированные специалисты в Советском Союзе везде нужны, но Чернецов звёзд с неба не хватал, да и не стремился, к своим двадцати восьми годам уже смирившись с мыслью, что так и проживёт в захолустном райцентре всю жизнь. Впрочем, несмотря на нелюбовь к профессии, к непосредственным обязанностям он относился ответственно и хорошо справлялся с ними, к тому же пил в меру, из-за чего числился у начальства на хорошем счету.

Одной из причин, почему Семёну не нравилось работать, были постоянные разъезды по далеко не самым цивилизованным местам. РЭС обслуживала не только сам посёлок, но и все окрестные деревни, добираться до которых зачастую приходилось долго и тяжело. Подведомственная территория была огромной и малонаселённой — пара более-менее крупных сёл, полтора десятка разнокалиберных деревень, несколько мансийских па́улей на северо-востоке да ещё зоны Ивдельлага на западе, вот и всё. Остальное — глухая тайга, где почти нет дорог, а между соседними селениями порой по пятьдесят, по сто километров. До большинства этих селений электрификация добралась совсем недавно, а до некоторых не добралась вовсе, и там до сих пор жили с керосинками и каганцами.

Деревня Янкылма́, в которую в этот раз направили Чернецова, была одной из тех, куда провода всё же дотянули несколько лет назад. Но дотянули халтурно, из-за чего регулярно случались обрывы и прочие неприятности. Сегодня, однако, обрыва не было, задача вроде как ожидалась простая, вполне посильная для одного мастера, поэтому всю бригаду посылать не стали, ограничившись одним лишь Семёном — и то сказать, работников решительно не хватало.

Дорога выдалась нелёгкой — служебная буханка, в пять утра забравшая электрика прямо из дома, несколько часов тряслась по размытой просёлочной колее, прежде чем высадить работника с инструментом в нужном месте и укатить на следующий объект. Предполагалось, что к середине дня он успеет разобраться с неисправностями, а спецтранспорт с остальной бригадой на обратном пути заедет ним и отвезёт назад. И Семён действительно закончил свои дела задолго до назначенного времени, вот только ни в три, ни в четыре, ни в семь вечера машина так и не пришла.

В общем-то ситуация была хоть и нештатная, но и не то чтобы экстраординарная — на здешних дорогах даже буханке несложно застрять так, что без трактора не вытащишь, особенно после недавних ливней. Семён подозревал, что именно это и произошло, такое уже случалось. Он, конечно, беспокоился за товарищей, однако не слишком сильно — они хотя бы могли вызвать помощь по рации. А вот ночевать в Янкылме ему совсем не хотелось, ведь дома ждала невеста Лида, с которой парень познакомился на сельской дискотеке несколько месяцев назад и влюбился до одури, а она ответила ему взаимностью и теперь дело уже постепенно двигалось к свадьбе. Мысль о том, как девушка будет тревожиться от его отсутствия, заставляла молодого жениха изрядно нервничать.

К тому же эта мрачноватая, неуютная даже при свете дня деревня, со своими потемневшими от времени и покосившимися, будто нахохлившимися избёнками, сама по себе выглядела не особенно приветливо. Вместо домашнего уюта и объятий возлюбленной здесь Семёна ждали лишь молчаливые старухи в чёрных платках, исподлобья зыркавшие на него с окружённых полусгнившими заборами огородов, словно он приехал не чинить им проводку, а воровать капусту с грядок. А ещё тучи гнуса, которого с приближением вечера становилось всё больше, наползающий из низин промозглый туман да угрюмый ельник, что нависал над окружёнными им со всех сторон домами, как огромный косматый зверь над своей добычей.

Чернецов уселся на валявшееся в зарослях лопухов бревно, уже отсыревшее из-за пропитавшей воздух мокрой взвеси, выудил из-за пазухи пачку «Беломора», чиркнул спичкой и глубоко затянулся, глядя в сторону леса. Вариантов, как выбраться самостоятельно, в голову не приходило — телефона здесь нет, транспорта тоже нет, только автолавка раз в неделю приезжает. Можно было бы попытаться поймать попутку на тракте, но до него ещё идти километров тридцать по просёлку, к таким трудовым подвигам уставший за день электрик не был готов. По всему выходило, что придётся напрашиваться к кому-то из деревенских на ночлег. Только не к этим старым ведьмам — ишь, как пялятся! Либо к Николаю Боровецкому, здешнему лесничему, который и оставлял заявку на выезд бригады, да и вообще, видимо, заведовал тут всеми связями с внешним миром, либо к бабе Клаве на правах родни.

Баба Клава — Клавдия Никифоровна — приходилась Семёну какой-то очень дальней родственницей. Правда, видел он её до этого только один раз, да и то в детстве на похоронах дедушки, почти не помнил и понятия не имел, что она здесь живёт, но сама старушка вспомнила и узнала его сразу. В отличие от прочих селян, бирюками глядевших на «понаехавшего» и не особо разговорчивых даже между собой, она оказалась на удивление словоохотливой, и судя по всему, пребывала в искренней уверенности, что без её моральной поддержки работник со своими задачами не справится. Поддержка заключалась в принудительном введении гостя в курс абсолютно всех подробностей деревенской жизни, так что через пару часов тот уже в деталях знал, кто кому в Янкылме приходится братом, сестрой или тёткой, какой был урожай клюквы прошлой осенью, как у Степаныча росомахи разорили лабаз с припасами и как дед Матвей по молодости заблудился в топях и чуть не утонул.

Вот и сейчас, пока Чернецов курил, Клавдия Никифоровна как раз показалась из своей избы с пол-литровой банкой в руках:

— На-ко вот, элехтрих, молочка парного выпей, только козу подоила. Чего домой-то не едешь?

— Спасибо, бабусь, — благодарно кивнул Семён, принимая угощение, — да вот, застрял тут у вас, похоже — не забирают меня никак.

— Застрял, говоришь? — хитро прищурилась баба Клава, — Так оно и немудрено, завязла, поди-ко, колымага ваша. Вон дожжы́-то каки́ пролилися, все колеи размыло. Ну таперича хоть така́ дорога есть, а раньше-то, ещё лет двадцать тому, почитай, и вовсе никакой не было, всё через мша́ру ходили, по другому-то и не попасть к нам было, вот так вот. Помню, в пятьдесят третьем собрался тятька мой в Михайловку к куму на именины, а там...

Оседлав любимого конька, пожилая женщина принялась увлечённо рассказывать о делах давно минувших дней, активно жестикулируя и изредка прерываясь на то, чтобы прихлопнуть у себя на лбу особенно назойливого комара. Электрик, уже успевший привыкнуть к её манере речи, лишь кивал и поддакивал, выжидая момент, когда собеседница наконец выдохнется и можно будет спросить её о ночлеге. Та, впрочем, пока что только входила во вкус:

— Вот ты, внучок, поди-ко, и не помнишь такого-то. Это сейчас к нам и свет протянули, и продукты с города привозят, и дохтура, ежели надо, выпишут, одно слово благодать. А в прежние-то годы ничего не было, жили в тайге сами по себе, что лешаки. Заболеет, положим, кто, так чо ро́бить — токмо травами отпаивать да в бане парить. Выздоровеет — хорошо, помрёт — стало быть, на то воля божья. Или вот баба на сносях разродиться не может — зовут повитуху, а та чо сделат-то… Так тоже вот много мёртвых рожали. И у меня, грешной, тоже первенец-то покойничком появился, было дело. Даже имя не успели дать. Положат такого потом на берегу, в дупло али песком присыплют да камень сверху, вот и вся недолга. А ему ж не лежится, сердешному, жись-то не прожил, вот он и бродит, мается всё… Почак становится, так у нас зовётся.

— Клавдия Никифоровна, а что за мшара такая, через которую ходили? — не удержавшись, перебил Семён. Разговоры о мёртвых младенцах в сочетании с гнетущей атмосферой промозглого туманного вечера в этой сонной деревне наводили на него тоску, от которой начинали противно ныть зубы и пробуждались дурные воспоминания, вытаскивать которые из закромов памяти сейчас не было никакого желания.

— Так это, река у нас тут в ранешние времена текла, — охотно пояснила баба Клава, которой, похоже, было всё равно, о чём повествовать, — Прямая, что твоя стрела, да глубокая, до самой Оби на лодке доплыть можно было. Но с того уж сколько лет прошло, почитай — ещё при царе Горохе заболотилась, а потом и болото затянулось, одна мшара и осталась, сухая почти. А дорог-то не было, вот и ходили по ней — всё не по бурелому пробираться. Нонешняя-то дорога, по которой сейчас ездят — она в обход идёт, а мшара — напрямик, вёрст десять всего, а там дальше трахт проезжий, где лес возят, по нему хучь влево, хучь вправо шкандыбай.

— Тракт, говорите? Десять вёрст? А куда идти? — оживился Чернецов. Это уже выглядело интереснее, чем втрое больше по дороге. Тракт в здешних краях один, движение на нём довольно оживлённое, во всяком случае по меркам тайги — кто-нибудь да остановится. Возможно, проводить в Янкылме ночь и не придётся.

— Да вон она, — махнула рукой селянка куда-то в сторону, — сразу за деревней начинается, не заблудишься. Токмо мы давно уж там не ходим, заросло, поди-ко, всё. А ты чего, пешком что ль собрался?

Семён оценил свои силы. До заката ещё время есть, летом на севере темнеет поздно, а десять километров можно пройти за два часа, максимум за три с поправкой на пересечённую местность, благо на физподготовку ему, отставному сержанту связных войск, жаловаться не приходилось. Непонятно, правда, сколько предстоит голосовать на дороге, но уж очень хотелось домой, так что электрик был готов рискнуть. К тому же если он останется, то вовсе не факт, то удастся уехать завтра или послезавтра, мало ли что там у мужиков случилось — может, старенькая буханка и вовсе теперь не на ходу, а другого транспорта нет, никто специально для него машину искать не будет.

— Да, Клавдия Никифоровна, пойду, пожалуй, — поднялся мужчина, закидывая за плечи рюкзак с инструментами, — А то невеста волноваться будет. Как там на мшаре этой, не топко?

— Ну как… Провалиться, положим, не провалишься, но ноги-то замочишь, — протянула баба Клава, пытливо уставившись на собеседника, — Хотя ты в сапогах, пролезешь поди-ко. Только всё равно лучше б не ходил. Дурно́ место, блазни́т там всякое, чудится… Мы-то хоть привычные, да тоже стороной обходим, как дорогу сделали. А то у меня оставайся, место в избе есть, картошка да самогонка тож, крыльцо заодно подлатать поможешь — ты-то, я вижу, парень рукастый.

— Да я не суеверный, комсомольский значок имею, — усмехнулся Семён, — С крыльцом в другой раз уж подсоблю — семья, работа, сами понимаете. Давайте, бабушка, счастливо оставаться, а если наши доедут всё же, предайте им, что я к тракту ушёл.

 — Ну чо уж… Бывай тады, работяга. В лес только не сворачивай, заплутаешь, — махнула рукой женщина вслед удаляющейся спине электрика и задумчиво почесала затылок под цветастым платком. Постояв ещё немного, она украдкой перекрестилась, пробормотала что-то неразборчивое себе под нос и медленно поковыляла назад к своей избе.

***

Загадочная мшара — вот тоже, что за слово такое странное — представлялась в Семёновой голове этаким поросшим мхом болотом с бочагами и еланями, и несмотря на заверения бабы Клавы, он до последнего сомневался, что по ней вообще можно будет пробраться. Однако на деле она напоминала скорее широкую извилистую просеку посреди леса, огороженную, словно забором, густыми зарослями ивняка по краям, причём иные из ивовых кустов высотой не уступали соседним лиственницам. Землю под ногами действительно покрывал упругий мшистый ковёр, перемежавшийся островками багульника и скоплениями топорщившихся осокой кочек, почва пружинила, но не проваливалась, да и в целом было довольно сухо для бывшего речного русла — идти оказалось куда легче, чем ожидал путник. Местами попадались лужи, но они, судя по всему, остались после недавних дождей и их легко удавалось обойти, а в самых мокрых местах на тропу были заботливо уложены подгнившие, но ещё прочные берёзовые слеги — видимо, кто-то всё же ходил здесь до сих пор и не забывал поддерживать импровизированную дорогу в приличном состоянии.

Кое-где мха не было, и на вязкой чавкающей глине во множестве виднелись следы — в основном звериные, то ли собачьи, то ли волчьи. Чернецов знал, что в этих краях немало волков, но особо не беспокоился — летом волк сытый, на человека не нападёт, не то что по зиме. А вот свежие отпечатки огромных копыт, которые могли принадлежать только лосю, заставили его напрячься — застигнутому врасплох сохатому с перепугу ничего не стоит бросится, так что надо быть осторожнее. Вспомнились наставления отца, опытного охотника — если не хочешь в лесу столкнуться со зверем, то нужно производить как можно больше шума, топать ногами, петь песни и громко кричать, чтобы таёжные обитатели заранее знали о твоём приближении и успевали убраться подальше. Мало ли что — лось ещё ладно, а можно ведь нарваться и на медведя, места-то самые что ни на есть дикие.

Шуметь, правда, абсолютно не хотелось. Мрачная болотина, зажатая с двух сторон непроходимой чащобой, словно тисками, и не рождающая никаких звуков, кроме разве что комариного писка — даже синицы здесь не свистели — вызывала желание скорее затаиться и стать как можно менее заметным, нежели заявлять на всю округу о своём присутствии. «Не ори, ты не в лесу», — говорила маленькому Сёме в детстве бабушка, когда он начинал проказничать — но как раз в лесу-то орать его всегда тянуло меньше всего. Это дома можно, там, где спокойно и безопасно, где вокруг нормальные живые люди, родня и соседи, которые пусть отругают за баловство, пусть даже ремня всыплют, но ведь не съедят же. А вот здесь, в дремучей тайге, совсем другие хозяева заправляют — это Семён, проживший всю жизнь в посёлке, пусть и большом, многолюдном, но всё равно окружённом лесом со всех сторон, без всяких разъяснений инстинктивно чувствовал с малолетства. И подозревал, что им, этим хозяевам, глубоко фиолетово на то, что учителя в школе называют их поповскими выдумками и вообще их существование идёт вразрез со всей идеологической линией ЦК КПСС.

— Выап! — послышалось вдруг где-то впереди, за поворотом. Электрик вздрогнул, ощутив, как по спине пробежали мурашки размером со здоровенного жука-усача. Пронзительный звук, высокий и тонкий, будто плач младенца, отразился эхом от деревьев, многократно прокатившись по мшаре дробным перестуком, переходящим от звонкого гуканья к шелестящему вкрадчивому шёпоту. На голос человека это точно было не похоже — по крайней мере, человека, находящегося в здравом рассудке.

— Выап! Выап! — снова завопил кто-то невидимый. В кустарнике у бывшего речного берега резво промелькнула размытая пёстрая тень, лишь на миг показавшаяся на глаза и тут же скрывшаяся за деревьями.

— Чёртовы птицы! — вслух выругался Чернецов, с трудом пытаясь унять предательскую дрожь в коленях, — Цапля, что ли? Вот напугала, задница пернатая! Надо перекур сделать, пожалуй.

Трясущимися пальцами вытащив уже изрядно помятую папиросу, электрик закурил, присев на корточки прямо посреди тропы. Никаких странных звуков до его слуха больше не доносилось, в пределах видимости ничего не двигалось и никак себя не проявляло, как он ни пытался вглядываться в окрестные заросли. Потеряв интерес к окружающему, постепенно успокоившийся путешественник уставился в грязь у себя под ногами и глубоко задумался, раз за разом втягивая щиплющий глаза горький дым. Мысли скакали из стороны в сторону, как напуганные зайцы, разум блуждал где-то в прошлом, выволакивая из своих дебрей полузабытые тени далёких детских воспоминаний, окружающая действительность казалась похожей больше на сон, нежели на явь, поэтому далеко не сразу в его голове отложилось, что прямо сейчас он видит перед собой нечто совершенно неуместное.

Буквально в метре от Семёна на земле отчётливо отпечаталась цепочка следов босых человеческих ступней, с которыми явно было что-то не так даже помимо того, что вряд ли кому-то пришло бы на ум бродить по мшаре босиком. Кое-как сосредоточившись и собрав раскисшие мозги в кулак, Чернецов вернулся в реальность, и она ему совсем не понравилась. Подвох заключался в размере отпечатков — они едва превышали длину указательного пальца. Тот, кто прошёл здесь незадолго до него, определённо не был взрослым человеком — это был маленький ребёнок от силы лет двух-трёх, если не меньше. Откуда, лешак забери, такому взяться в болотах?

Мужчина поднялся на ноги, сделал несколько шагов в сторону, взмахнул руками и взволнованно хлопнул себя по лбу, собираясь с раздумьями. Что здесь происходит, в конце концов? Ведь сказки сказками, а чудес не бывает, следы оставляют только живые существа из плоти и крови. Значит, здесь действительно побывал ребёнок, причём побывал недавно, отпечатки совсем свежие. Может быть, это он и кричал? Просто малыш из какой-нибудь деревни, да хоть из той же Янкылмы, заблудился в лесу и напугался до смерти, прячется в кустах и ищет помощи, а он, здоровый взрослый мужик и единственный человек поблизости, который может её оказать, распустил тут сопли и сам трясётся не пойми от чего.

Как тогда, с Витькой в шестьдесят седьмом.

— Эге-гей! — закричал Семён, сложив ладони рупором, — Есть тут кто? Иди сюда, не бойся! Я тебя выведу!

Ответа не было. Лес молчал, лишь шелестели на ветру узкие листья ив, напоминающие трепещущихся на крючке серебристых рыбёшек. Чертыхнувшись, Чернецов свернул с тропы, и неловко перепрыгивая с кочки на кочку, направился к кустам, в которых в последний раз заметил движение. Однако заросли были настолько густыми, что рассмотреть там что-либо не представлялось возможным, не говоря уже о том, чтобы пробраться сквозь них. Трёхлетний пацан, может, и пролез бы, а вот он — точно нет.

— Эй, малой! — снова подал голос электрик, просунув голову меж веток в тщетной попытке хоть что-то углядеть, — Выходи! Или отзовись хотя бы! Я добрый, не обижу!

— Выап? — с какой-то вопросительной и будто неловкой интонацией раздалось прямо за спиной, на середине мшары, где путник стоял минуту назад. На сей раз голос таинственного крикуна был настолько громким, что казалось, без помощи мегафона тут не обошлось. Семён аж присел от неожиданности, но обернувшись, не увидел ничего, кроме медленно покачивающейся осоки.

Тревожно оглядываясь по сторонам, Чернецов зашагал обратно. Никакой заплутавший ребёнок его, конечно, не ждал, новых отпечатков на земле не прибавилось, да и вообще ничто не напоминало о том, что здесь в ближайшие часы был кто-то помимо него самого. Вот ведь приключение, действительно бесовщина какая-то… Ну ладно, орать дурными голосами и в самом деле могли птицы, в тайге чего только не водится, но следы? Хотя кто знает, он же не Дерсу́ Узала́ какой-нибудь, мог и напутать, принять звериные за человечьи — не такие уж они и чёткие, если приглядеться. Барсук прошёл, например, или росомаха. Правда, у зверя в любом случае должны быть когти, а тут ничего похожего не видно, просто голые пальцы, но мало ли, может, он их втягивает, как кошка. Как там баба Клава говорила, блазнит всякое?

Для успокоения совести мужчина ещё немного осмотрелся поблизости, не решаясь, впрочем, больше кричать. Он чувствовал, что если это непонятное нечто ещё раз завопит над ухом на такой громкости, то может и до инфаркта довести, и так нервы пошаливают от такой прогулки. Вот остался бы в деревне, пил бы сейчас бабкин самогон под картошечку и спокойно дожидался машину. Но нет, потянуло на приключения…

— Вернуться, может? — пробормотал Семён себе под нос, — Да хотя не, уже полдороги, считай, прошёл. К чёрту! Парням рассказать — засмеют, из-за цапли в штаны наложил, как детсадовец.

Сплюнув в мох и исподтишка погрозив в пустоту кулаком, изрядно подуставший путник торопливым шагом двинулся дальше, уже почти не глядя под ноги и ожесточённо топча резиновыми сапогами незрелую клюкву, которой тут было немеряно. Вот по осени бы сюда с корзинкой… Только не одному, а с парой-тройкой приятелей, вон хотя бы с Кирюхой и Славкой — те-то заядлые лесовики, круглый год ходят, тайги не боятся. И не на ночь глядя, а с утра пораньше, при солнышке. И ружьецо прихватить, охота здесь тоже наверняка знатная, да и со стволом за плечами никакие лесные шумы уж точно будут нипочём. А под вечер они запалят костерок где-нибудь в распадке, будут печь на углях добытую дичь и травить байки за стаканом первача, как раньше бывало. В самом деле, давно так компанией не выбирались, пора бы уже, а то совсем закрутились с работой и прочими делами…

«Если, конечно, ты сейчас дойдёшь, а не останешься гнить в буреломе, как Витька», — обожгла вдруг предательская мысль. Перед глазами Чернецова вновь встали отпечатки маленьких детских стоп в болотной жиже, а в голове опять зазвучал проклятый «выап», переходящий теперь в надрывный, полный безысходного ужаса визг — тот самый, который сотни раз слышался ему во сне и заставлял подскакивать на постели в холодном поту с бешено колотящимся сердцем. Давно, казалось бы, забытая история, случившаяся два десятилетия назад и тщательно вычищаемая из памяти все эти годы, сегодня внезапно всплыла из трясины потаённых уголков разума — здесь, на этой туманной мшаре посреди глухих темнохвойных урманов.

Часть 2