Обитель мёртвых

Назад к оглавлению

< Синие-синие, с золотом в сердце ------

Мучительно долго, но упрямо обойдя основную часть храма, дух обнаружил множество защитных рун на всех окнах и дверях, ведущих в обитель. Вокруг колонн крутились тонкие кольца серебристой вязи, оповещая — тут прохода нет. Как вариант, можно пройти из дальней башни, связанной мостом с основным корпусом, но и там на защитном барьере искрилась сила.

В нескольких местах в стенах храма зияли дыры, всё так же недоступные из-за рун. К главным воротам дух вернулся уже с пониманием того, что перед ним — рукотворная защита, и, как и любое другое созданное кем-то творение, её тоже можно разобрать или сломать.

Вот — руна, например. Мерцала, переливалась оттенками лазурного, бирюзового и ещё какими-то от голубого до зелёного, названий которым Максар не знал, но это напомнило ему об озёрах в горах, когда сквозь толщу воды видно каменное дно, а на поверхности отражается безоблачное небо.

Неживой поднял ладонь напротив руны и зажмурился. Это не имело смысла, просто человеческая привычка, мир-то вокруг не исчез. Осторожно протянул руку дальше, коснулся руны. Подбирался к ней, как к какому-то испуганному зверьку. Жар обхватил ладонь и пополз чуть дальше, к запястью, подступался к предплечью. Улавливалось что-то очень знакомое во всём этом. Вот тут — плетение охранных заклинаний. Все они аккуратно сложены, красивые, как три сцепленных друг в друга кольца. А вот здесь, на периферии, уже атакующие заклинания, и так они осторожно вписаны, почти незаметно, будто просто декоративный узор.

Приглядевшись, прощупав строение руны, можно найти тонкую цепочку-связь между звеньями. Разрушение одного узла приведёт только к замене другим, пока участок будет самостоятельно восстанавливаться.

Изящная, утончённая работа.

Но эту древнюю защиту ему не по силам сломать. 

Подавленный, он отошёл от ворот. Что ещё оставалось? Рядом — ниша. Удобная, укромная, как раз для такого потерянного. Прислонился к стене, выдохнул. И дальше что? А дальше, неожиданно для духа, что-то с вихрем пронеслось через двор, раскидало призраков, закинуло в нишу облако песка и с грохотом скрылось за углом.

Осторожно выглянув, неживой увидел новую дыру в стене, аккурат возле ворот, и ещё — разорванную цепь защиты. Призраки поднимались на ноги и бездумно бродили по округе, словно и не заметили ничего необычного. Дух же, пожав плечами, бросился в образовавшийся вход.

Где-то в глубине своего призрачного тела он ожидал, что, попав в обитель, обретёт ещё воспоминания о себе, об этом месте, может, о мире вообще, или накроет его волной воспоминаний, какими-нибудь радостными моментами, да хотя бы сожалениями о чём-то, что осталось в прошлом.

Однако, внутри царил такой гомон, что появление маленького духа никто не заметил. Да и некому тут о нём беспокоиться — лишь умершие остались внутри. Одни ссорились и кричали друг на друга, словно ещё не поняли, что умерли. Ссора резко прекращалась, они замирали на мгновенье, потом всё начиналось заново: крики, жесты, гримасы… Этих призраков окружала аура злости. Иные же бормотали какие-то фрагменты из книг, больше ничего не значащие даты, из-за которых чуть не провалились на экзаменах, и пытались что-то наколдовать, безрезультатно повторяя одну попытку за другой. 

Среди них бесцельно бродили души взрослых. Ожидали чего-то на скамьях. Старшие студенты, совсем спокойные, исполняли роль часовых — стояли возле колонн и у выхода. Они так вжились в свои роли, что, подобно бездушным механизмам, продолжали ходить туда-сюда, никак не реагируя на других в обители призраков.

И всё это — в зацикленных мгновениях: возглас, жест, искажённое в эмоциях лицо. Секундная пауза, и холл снова полон словами обид, шёпотом заклинаний, шарканьем ног. Шарманка со старой скучной мелодией.

Только Максар пришёл сюда не за тем, чтобы проникнуться трагедией места. Умерли все эти бедолаги, и что? Он-то точно ничем не поможет. Особенно не зная, кто он сам такой.

А что же до идущей группы впереди, колонной в два ряда — это кто такие? Десять человек, в одинаковых чёрных одеждах, и вели их двое рослых мужчин. Тот, что справа, в ярком для этого мрачного места небесно-голубом костюме, он что-то громко говорил. Мелодичный голос, казалось, наполнял собой всё здание, отражался от хрупких стен и поднимался под высокие своды россыпью цветочных лепестков — и это единственная ассоциация, возникшая у духа, потому что слова ему оказались незнакомы.

Наблюдая за ними, пришёл к выводу: перед ним делегация живых людей. Но как они попали на уровень, где бродили призраки и мёртвые? 

Глашатай объявлял их появление. Только принимать, как оказалось, больше некому.

Тогда самый высокий из них, одетый во всё белое, остановился и что-то сказал человеку рядом. А, может, и спросил, потому что глашатай начал быстро кланяться, низко опуская голову, и тараторить быстрее прежнего. Неживой медленно обходил их стороной, с интересом наблюдал, как на круглом лице старца в белом расцветают недоумение и недовольство, и разлетающиеся седые брови вот-вот встретятся на переносице.

…из мрака у стен раздался звонкий женский голос:

— Шатрад!

От неожиданности дух аж подпрыгнул.

Оглянулся, но всё оставалось прежним — зацикленным и шумным, и делегация всё стояла на том же месте, словно голос их не достиг, и театр оживших мертвецов словно скрылся от их взора на пеленой бытия. 

Старец махнул; длинный рукав взмахнул вверх, подобно крылу, описал дугу вслед уже уходящей колонне людей. Вышли они через центральные ворота.

— Что это было? — шёпотом сам себя спросил неживой.

И углубился дальше в храм. У правой стены за колоннами и в нишах прятались призраки церковников, неподвижно сидели, подняв щиты, что-то высматривали.

— А эти ещё что здесь делают? — Максар не заметил, как удивлённо задал вопрос вслух.

…кто-то, всё так же звонко, звал:

— Иди ко мне, Шатрад, иди на голос, — и так притягивало на слова, так нежно обнимало, что духу точно следовало найти этот источник и завернуться в него, как в пледик у камина, когда становилось очень холодно, но не чай, а глинтвейн потягивать из толстой керамической кружки…

Видение растворилось в серой дымке. Не сомневаясь даже, что обращались к нему, ведь никого тут больше нет? назвавшийся Максаром побрёл дальше. У окон то тут, то там мелькали незнакомые тени людей, а в конце холла под витраж с изображением богини поднималась и расходилась по сторонам широкая лестница. На пролёте со сложенными у груди мизинец к мизинцу ладонями стояла белокурая девушка. Та самая, с которой он коротал вечера в беседке. Но как же её звали? Что-то простое и милое… Мими? Лия? 

Как-то ж её точно звали…

Куски обвалившегося свода, разрушенная мебель, тела — дух нарочито долго обходил их, краем глаза присматриваясь к девушке на лестнице. Да, это точно она звала его. Это её нежный голос убаюкивал. У него не осталось и капли сомнения в том, что он должен подойти поближе. К той, кого при жизни прозвали безумной. К той, кто, как ему вдруг вспомнилось, едва ли справлялась с чем-либо простым: силу в слова вплетала с трудом, вязать умела только нитью, но не заклинаниями, путала травы и даже грибы, — но зато обладала огромным потенциалом.

— Ты мертва… — горестно констатировал дух, осторожно подходя к первой ступеньке.

Мертва и прекрасна.

Её взгляд прикован к одной точке, губы безмолвно шептали. У ног клубились другие погибшие, дёргали её за платье, хватали за руки. На расстоянии от них, дух смог различить: неразборчивое чувство вины за что-то, что не успели исправить; страх стать чьим-то разочарованием; ненависть, осуждение и даже удивление. Мёртвых связывали тонкие нити. Едва видимые, они тянулись дальше, к другим душам в холле. Все они — один большой клубок страданий.

— Как и ты, Шатрад, — грустно заметила девушка, опуская руки.

Под её пронзительным взглядом дух неуверенно переступил с ноги на ногу, готовый в любой момент выбежать из храма. Как бы слова не ласкали его слух, а что-то в девушке пугало Максара, какая-то неправильность читалась в бледных скулах и тёмных глазах. Да и всё это — слишком тяжёлое испытание: пробираться через мёртвых и ощущать их, и наблюдать их, застрявших в предсмертном мгновении жизни.

Со двора донёсся хлопок. Напоминал тот, с которым прибыла делегация. Неживому всё то время ещё мерещился цветочный аромат, а теперь и он пропал, словно дух остался один на один с этим местом и его обитателями. 

Тряхнул головой, выбрасывая лишние мысли. Он здесь не за этим.

— Скажи, ты почему меня так зовёшь? И что здесь произошло?

Лицо девушки ничего не выражало, в отличие от её печального и нежного голоса:

— Ты не помнишь? А, ну да… конечно, ты не помнишь, — и уголки её губ дёрнулись в секундной улыбке. —  При переходе память утрачивается.

— Помню только отрывки, — отозвался, но уточнять, какие именно, не стал.

Да и девушка его будто не слушала. Она протянула к нему руки.

— Я покажу тебе.

На него громче прежнего обрушился гомон из зала, скрежет скамеек, сотни шагов, звонкий смех и крик, и взмахи взлетевших птиц, и стук монет, а ещё:  запах земли, скошенной мокрой травы, жареных грибов — всё разом прижало духа, заставило согнуться. Оперевшись рукой в ступеньку, он осторожно опустился вниз. Через силу поднял взгляд.

В холл.

Там часовые прогуливались на первом и втором этажах, присматривая за порядком. Сквозняк трепал волосы, дёргал за плащи. Ветер принёс запах леса и лошадей.

Там, в холле, несколько учеников, не успевших отнести чемоданы в спальни, обнимались с друзьями и шумно делились новостями. Кто-то уже толкался, готовый начать драку. Старшекурсники помогали мастерам, находили в толпе младших и вели тех в их комнаты.

Чей-то питомец пытался сбежать, когтями карабкаясь по шторам.

Рутина. Хорошо ему знакомая суета в конце Ауста — в дни, когда ученики прибывали в обитель.

В холле резко стемнело. Через дым прорезались хлопки и крики, и через три удара стрелки часов — выстрелы. Завеса быстро рассеивалась, открывая новую картину: тела ещё живых, но упавших и не способных двигаться детей. Через них перешагивали люди — храмовники, в бело-красных одеждах и защитных масках, обвешанные серебряными амулетами. Отражающими магию щитами прикрывали и себя, и стоявших за ними вооружённых огнестрельным оружием рыцарей. Атакованные в ответ, они перегруппировались за колонны и отстреливались. Задыхались, падали и кричали в агонии. 

Что-то с грохотом проделало дыру в стене. Тяжёлый камень подавил детей…

Шатрад смотрел на всё это, неподвижно сидя на лестнице. Никакой он не Максар Великолепный, так — обычный чернокнижник с заурядно прожитой жизнью. А за его спиной, на пролёте, стояла Эмили Лайт. Неживой повернулся, пробежался по ней взглядом. Она и при жизни, порой, пугала его своей чудаковатостью, а теперь так особенно.

— Ты умер здесь, рядом со мной, — сказала она, когда прошлое вернулось на своё законное место, уступив место серой реальности, а она уже смыла лишние звуки, запахи, краски.

Опустив взгляд на клубок призраков у ног девушки, Шатрад усмехнулся. Возможно, совсем недавно я и сам точно так же крутился у её ног.

— Глупости, — отмахнулся и от мыслей, и от слов Эмили.

— И да, и нет, — тоскливо отозвалась та.

Ещё под впечатлением от образов, неживой потёр лоб. Хорошо бы уметь забираться рукой в голову и вытаскивать ненужные воспоминания, — недаром же люди оставляли их там, в утраченной жизни, забирая в мир мёртвых себя такими, какими они являлись в самом чистом виде, — но, вспоминая об ожидающем его возвращения призывателе, пожалуй, сейчас это лишнее. Лучше пока не спешить забывать, кто он. Шатрад. А был он много кем…

— Что ты здесь делаешь, Эмили?

— Жду тебя. Я не могу отсюда уйти, к сожалению. Они держат меня здесь.

Шатрад ещё раз окинул взглядом призраков у её ног, оглянулся на тех, что бродили по холлу, зациклившись в своих переживаниях.

— Кто — они? — он указал на призрачный клубок на лестнице. — А те что?

Тонкие пальцы Эмили коснулись головы ближайшего призрака, отчего у того на мгновенье сверкнули глаза.

— Души умерших. Они и здесь, и там. Жаждут отмщения. Ты должен нам помочь.

Помочь. Как же, вот только с лестницы встать нужно и ещё что-то после этого сделать. Шатрад поднялся, отступил на шаг, второй, развел руки в стороны.

— Вряд ли я могу чем-то помочь, милочка. Как видишь, я и сам немного мёртвый.

Без особой надежды на что-либо интересное заглянул в кладовку под лестницей. Проверил, осталась ли защита на дверях, ведущих в подвал. Полюбопытствовал, что в соседнем зале, но лучше б и не смотрел. Вот там ему точно делать нечего.

Неподвижная Эмили же всё это время стояла, закрыв глаза.

— Да, — наконец, произнесла она. Так тихо, будто ей это очень тяжело далось. — Но у тебя есть тело…

Слова молнией пронзили Шатрада. Он замер, давая себе время осознать их. Обернулся, задумчиво держа поднятым указательный палец.

— Откуда ты знаешь?

— Так я же сама тебя и отправила.

Заинтересованный, неживой поднялся по лестнице. Поравнялся с девушкой, но внимание его ускользнуло вниз, к духам. Зацепят ли они и меня?

— Что ты сейчас сказала? — перевёл взгляд на лицо Эмили.

Оказалось, некогда голубые глаза помутнели, как у мертвеца. Дух смотрел ей на переносицу, силой удерживал внимание вот именно там.

— Вы бродили здесь, неприкаянные, а потом появился белый свет, — она подняла голову, носом потянулась-указала на потолок. — Туннель. Он тянулся ко мне, такой яркий, мерцающий, будто первый снег. Я подумала: «Это Калех зовёт меня к себе!». Я готова была отдаться этому свету и раствориться в нём!.. Но потом я услышала мужской голос, читавший формулу призыва. Сначала я разозлилась и хотела закрыть канал, но увидела тебя, в сотый раз становящегося передо мной, чтобы спасти. И я просто толкнула тебя в канал. Вот так, — её руки чуть не коснулись неживого, показывая, как именно его  отправили на тот свет.

Шатрад молчал. Бесценная информация, в его положении которая ничего не решит.

— А теперь ты здесь. Помоги нам стать свободными.

Интересно, а кто бы помог мне?

— Я не могу, Эмили, — не скрывая раздражения, ответил он.

— Можешь! — милое лицо девушки исказилось, покрылось чёрной сеткой сосудов. Она закричала ему в лицо: — Просто приди к нам, у тебя же есть тело! Помоги нам!

Отшатнувшись, Шатрад отвёл взгляд.

— Я не могу, — повторил в последний раз.

А дальше уже и не слушал. Под крики поспешно спустился в подвал и стал методично обходить каждое помещение, одно за другим. Несчётное множество их, разных, под самые различные нужды от продуктового склада до кабинета алхимии, и даже несколько древних камер и старых аудиторий, всегда закрытых от детей и большинства учителей — но нигде и намёка на искомое.

Зато сколько всего нового и совершенно бесполезного открыл для себя.

Прогулка в одиночестве по каменному лабиринту позволила взглянуть по-новому на эту ситуацию. Он точно злился на себя за глупый поступок, пускай даже то мгновение, когда умер, осталось уже за пределами его памяти. Злился и на Эмили за не менее глупый выбор, кого отправить на призыв. Какой толк от того, что есть воплощение в черепе, если и при жизни всё, что умел — это проклятья, призывы и немного жульничества? Он практиковал лишь то, что приносило ему выгоду. Чернокнижник из него вырос посредственный, с кучей запретов на действительно стоящую магию, с дешёвыми фокусами в рукавах, чтобы развлечь толпу, но это и близко всё не лежало рядом с некромантией.

А теперь он ещё и заложник в костяном черепе.

Превратности судьбы отступили на второй план, когда Шатрад набрёл на незапертую стальную дверь, открытую решётку, а за ними — уходящий ещё глубже в землю круглый зал. За дверью ощущалось что-то неладное, великое. Едва высунув нос, заметил что-то, испускающее белый свет, а в мире мёртвых, — как показывал крайне малый опыт, — если что-то так сияло, то наверняка обладало невероятным запасом силы. В свете угадывались очертания обелиска. Оно испускало энергию разрушения и тянуло в себя.

— Вот и ответ, почему все умерли, — хмыкнул Шатрад, отталкиваясь от камня у двери.

Он поспешил покинуть зал, пока и сам не стал жертвой убийственной силы.

Бродил, говорил сам с собой. Встретил парочку бродячих духов пока не вернулся в холл. Оттуда исследовал первый этаж и поднялся выше, мимо Эмили, снова замершей с поднесёнными к груди руками. На втором этаже его ожидал неприятный сюрприз — все жилые помещения оставались надёжно закрыты, и Шатрад не смог взломать защиту.

От бессилия гневно выкрикнул и зло пнул невидимый барьер. 

— Не от тех мы защищались, да, Грандмастер? — ехидно спросил он в пустоту.

Грандмастер — упрямый, оторванный от реальности лич. Ну конечно, теперь-то всё встало на свои места. Тот немёртвый никогда бы не оставил такой артефакт, как слеза Калех, без присмотра. Не имело никакого смысла продолжать её поиски в храме.

Проходя мимо Эмили, услышал, как она напевала старую песенку про барашка. Такую пела ей в детстве мама, рассказывала девушка. Но как только Шатрад достиг середины холла, она снова отчётливо позвала его:

— Шатрад!

Он повернулся, но Эмили всё так же смотрела в пустоту. Через время произнесла:

— Я мертва. Как и ты, Шатрад. Ты не помнишь? Конечно, ты не помнишь. При переходе память утрачивается.

Она стала чуточку бледней и прозрачней с их первого разговора.

— Помню, — негромко отозвался он, неуверенный, что его слова достигнут её.

— Я покажу тебе.

Шатрад покачал головой. Отвернулся и, не обращая внимания на обретающие краски фигуры, прошёл до ворот. Воздействие Эмили за ними обрывалось — там мир оставался серым и холодным. В спину ему докатилось тоскливое:

— А ты умер здесь.