Новая игра Элизы

<• К предыдущей главе

— Нам нужно поговорить об Элизе, — сказала пекарша Анна своей матери, старшей замковой кухарке, когда они остались одни.

— Что эта юла опять натворила? — Спросила, не отрываясь от работы, Марта, квадратная, плотно сбитая женщина с простым, будто из глины вылепленным, лицом.

Разговоры о внучкиных выходках давно стали ежедневной докукой. Об Элизе проще было спросить, чего с ней не случалось. Попыталась без спросу «помочь» помыть хозяйского коня — и едва избежала встречи с его задними копытами. Наелась сырого теста и чуть не умерла от несварения. Пускала воздушных змеев из обрезков старых платьев сестёр с открытых галерей в одном из дворов, и почти вышла за змеем в окно. Сломала руку, катаясь с ледяной горки на доске. Притом не себе, а соседскому пареньку. Притом намеренно. Одним словом...

— Мне кажется, мама, что у неё глаза изменили цвет.

Марта фыркнула: вот ещё, скажет дочка! Вроде, хорошо, что лицом в отцовскую породу пошла: статная, румяная, кожа как персик; да беда – голова дурная Анне тоже от Мартиного покойного муженька досталась. От досады на дочкин ум кухарка даже отставила в сторону колбасный фарш, чтобы случайно не пересолить или не переперчить.

— Да ты, дочь, белены объелась. Где ж видано, чтоб у восьмилетних девок глаза цвет меняли!

Впрочем, одернула она себя, их Элиза – другой разговор. Обсуждать чужих детей было не принято, но Марте всё казалось, что соседи считают девочку немного отстающей от сверстниц. На кухне у внучки не ладилось, стирать она не любила и не умела, со скотиной была невнимательна, а играм в дочки-матери предпочитала беготню с соседским мальчишкой. Тяжести, правда, носить любила, хоть то хлеб. А там кто-то её за смазливое личико в жёны возьмёт, да и пристроена.

Анна тоже отложила в сторону тесто, отряхнула муку на руках о фартук, и перешла к материному столу.

— Говорю тебе, — зашептала тревожно. — Я бы не сказала, если б сама не видела. Глазки-то у неё порой — зелёные-зелёные! Особенно как устанет, перед сном.

Марта упёрла влажные кулаки в крепкие бока. Посмотрела на дочь. Та была испугана. А что, если ей не показалось? Если Элизины глаза из серого время от времени впрямь меняют цвет на зелёный?

— Думаешь, я глупая, мама, да? Выдумываю просто так? А ведь я следила за ней нарочно, по вечерам. И боюсь за неё. Это нехороший знак. Мама, что мне делать? Может, это болезнь?

— Может, — нехотя согласилась Марта. — А дай-ка я на внучку пойду погляжу. Кстати, где она?

Элиза играла на галереях с сыном конюха. Ихшество был пока в отъезде, гости в замок тоже не торопились, и детей из дворни никто особо не гонял. Казалось бы, сядь ты хоть в гарнизоне, хоть во внутренних дворах, отдохни, дни спокойные стоят, тебе никто слова дурного не скажет. Хочешь — куличи лепи из навоза, хочешь — байки бывшего десятника Себастьяна слушай, он на них мастак. Жаль только, стар как пуп земли, ни на что давно не годен кроме тех самых баек, да ещё и за воротник закладывает, куда уж ему за ребятнёй угнаться. А детям всё хочется приключений, да пострашнее, да поопаснее...

– Элиза!

Завидев бабушку, которая одной своей маршевой походкой могла спугнуть хоть кого — хоть голубей с крыши, а хоть и роту солдат, — Элиза помчалась наутёк. Её рыжий и курносый дружок Ламме только рот раскрыл: ничего себе бегает! Бегала Элиза быстро, да Марта пока что была быстрей.

— Бабушка, ну пусти-и! — девочка принялась вырываться из бабкиных рук и дрыгать ногами: — Это не я, честно!

— Что не ты? — опешила Марта, на миг ослабив хватку. Опять внучка что-то начудить успела!

— А ничего не я! Это всё он!

— Кто — он?

— Птицечеловек! Огромный, страшный! Как спустится с небес, как наделает дел! — Элиза сражалась до последнего, и наконец вырвалась из шершавых пальцев, пропавших кровью и чесноком.

— Птицелюдей не бывает! — Фыркнула Марта. Опять выдумывает! Ох уж эти её выдумки!..

— Бывают! Ещё как! Хочешь, покажу?

Теперь Элиза прыгала вокруг старшей кухарки на одной ножке.

— Не хочу я птицелюдей, и не хочу знать пока, что ещё ты утворила. Да стой, неугомонная! Дай мне поглядеть на твои глазоньки, вот и всё, Элиза, не балуй...

Пока Элиза бегала вокруг неё, Марте тоже почудились зелёные искорки, но вот теперь внучка стояла перед ней, и — пожалуйста! — никакой пугающей зелени, чистый, красивый, благородный серый цвет.

Девочка пару раз моргнула, засмеялась и ускакала от Марты вприпрыжку.

Женщина тогда ещё подумала, что, может, зелень Элизиных глаз ей и не почудилась, и что бывало же всякое — вот и снова что-то начинается, знать о себе даёт. Надо спросить у господина распорядителя, он много где бывал, видел, как другие люди живут и как помирают. Хотя если так подумать, он молод, что он может знать. Лучше выпытать у доктора: опасно ли это, если что, и как лечить. Девятый месяц кончается, почитай зима на дворе, скоро вернется Ихшество, а за ним в эти края потянутся и чужаки. Они принесут свои глаза и свои цвета с собой, они думают, что что-то знают такое особенное, наверняка кто-то из гостей попроще остановится у Марты и будет рассказывать, что здесь нужно всё менять, что людям нужно меняться... А людям ведь всегда и везде нужно лишь одно — покой и безопасность. Нерушимая крыша над головой. Знание, что и завтра всё будет как вчера, что ничего не развалится, не изменится, не распадётся. Вот бы Ихшество прекратил что ни год таскать в замок новые игрушки и попробовал решить вопросы, ждущие здесь. Скажем, кровля над многими залами в восточном крыле. Все говорят, прохудилась. Но Ихшество запрещает её трогать, приказал ничего не делать без его ведома, на крышу не вылезать, в кабинеты не заходить. Наступят холода, Принц вернётся из дальних стран и будет днями напролёт сидеть в кабинетах под дырявым небом, колдовать что-то, судьбы чьи-то чужие латать... Лучше бы перекрытия залатать приказал. Или внимание монаршее обратили на то, что пушнины в округе к осени не стало. А ведь как наступают холода, гости всю скотину и птицу сожрут подчистую, и что его готовить к монаршему столу, не всегда придумать успеешь. Или вот те же Элизины глаза. А если это впрямь болезнь? Заразная, но почти незаметная? Напросится Марта с этим вопросом к Ихшеству, придет, падёт в ноги – а дальше что? Он ведь посмеётся только, попросить не брать дурного в голову, и прочь отошлёт, и будет, в общем, прав.

— Не поймаешь, не поймаешь, — зазвучал голос Элизы совсем рядом. Ох, каверза, ох, непоседа, кому ж такая в жёны-то сгодится. Девочки в её возрасте уже о если не в свадьбу играют, так кукол наряжают вовсю, платья им шьют — а этой всё лишь бы повыше залезть да в грязи поедучее изваляться, чисто что твой поросёнок!

Ещё одна мысль пришла в голову Марты — та, на которую всё намекала ей дочь, да сказать об этом не смела. А вдруг Элиза более не благословлена высочайшей волей Ихшества? Вдруг ему самому надоели её вечные проделки, и Принц отсоединил её? Или, что ещё скорее, внучка опять забежала без спроса в замковую библиотеку (ребёнок-то особый — что-то, а читать научилась на раз), взяла с полки очередную взрослую книгу, прочла в ней что-то не то — и связь оборвалась? Люди разное болтают, и о таком тоже рассказывали.

Да нет. Не может быть. Полно, Марта, ты хотя бы не иди на поводу у дочкиных страхов и соседских сплетен. Сама только что видела: всё с Элизой хорошо. Со всеми нами всё хорошо. И припасов хватает. И замок в порядке. Хватит воображать то, чего нет. Возвращайся-ка ты поскорее к тому, что умеешь, потому что остальное – дело не твоего ума.

Марта поглядела в хмурое предзимнее небо, усеянное по краям стаями грачей, почувствовала на коже лица почти морозный влажный ветер с моря, и пошла назад на кухню. Если у её внучки, уговаривала она себя она, по какой-то причине позеленеют глаза, — в конце концов, на то воля Ихшества, как и на всё здесь. И нечего Анне переживать и отвлекать её, Марту, от работы, по пустякам. Так она дочке и скажет.

Элиза тем временем оторвалась от бежавшего за ней колченогого Ламме и выбежала в один из бесконечных садовых двориков замка, куда детям дворни не запрещалось забегать, играя. Здесь было уютно и тихо: от ветра двор надежно защищала душистая живая стена из мягкого тёмного кустарника. Было бы здорово спрятаться в этом саду ото всех и играть в какие-нибудь необыкновенные игры. Например, сюда, в лабиринт кустов и деревьев, почти не тронутых сухим упадком поздней осени, можно принести стол и стулья, перевернуть их, составить вместе, а на ножках натянуть одеял, и одеялами выстелить перевернутую столешницу. Это будет повозка, а они будут бродячие музыканты. Чтобы было правдоподобнее, «повозку» можно самим немного покачивать, тогда голоса у них, возможно, будут забавно дрожать, как у людей, которых трясёт на дорожных ухабах. Можно петь старые песни или придумывать свои, главное — чтоб они были длинные и печальные, как будто кроме этой самой телеги у них ничего нет, и как будто снаружи едва-едва плетётся дряхлый и больной ослик, которого жаль до слёз. Одна беда: играть в нечто подобное совершенно не с кем. Девочки с кухни все уже очень взрослые и играть разучились, дети остальной дворни — слишком маленькие, а Ламме… Ламме хороший, но, кажется, всего на свете боится, и почти никогда не покидает пределов, ограниченных замковой кухней с одной стороны и отцовским домом при конюшне с другой.

В голове у девочки было столько игр, что порой ей казалось, будто там не осталось места для чего-нибудь ещё. Вот например, как сервировать столы? Неужели это кому-то всерьёз нужно? Уж Принцу точно нет, Принц (или, как его прозывают кухонные, «Ихшество») – умный, он и безо всякой сервировки отлично умеет есть: съел, например, яблоко, выпил молока — и рад. Зачем и кто придумал десятки различных столовых приборов и множество перемен блюд — совершенно непонятно. Может, это придумали очень старые старики от скуки. А может, очень одинокие, от тоски. Бабушка говорит, что это ужасно важно, мама твердит о том же. Сестры в один голос рассказывают, что значат цвета и запахи, те и эти, и почему одни сочетания лучше других. И добавляют: вырастешь – поймёшь.

А ведь гостям Принца всё это было часто без надобности. Они были одеты кто во что гораздо (а некоторые и не одеты), не задумываясь пили из первого протянутого кувшина, радовались каждому цвету, удивлялись любому звуку, то плакали, то пускались в пляс. Некоторые из них не умели разговаривать вовсе, другие общались только стихами и песнями. Одни рассказывали истории, которые до слёз хотелось дослушать, другие удивляли местных привычками, которых не было ни у кого в Городке. Порой гости бывали шумные, грубые и даже злые. Ссорились, ругались, устраивали дуэли и драки. Дома так никто не поступал никогда.

Дома за улыбками и тихими разговорами на неё изо всех глаз и со всех лиц глядела тоска. Стоит только понаблюдать, присмотреться – и вот она. Чернее весеннего половодья, тяжелее надгробных камней на Туманной горе. Совсем скоро Элизе предстоит вырасти, и тогда на её лице тоже навеки поселится это выражение, за которым ничего нет. Перестанут радовать истории, забудутся игры, зато накрепко запомнятся все правила, которые надлежит заучить. А потом, как бабушка говорит, кто-то позарится на её хорошенькое личико – вот тот же Ламме, которого неизвестно где птицы носят с его веснушками и кривыми ногами. Они сыграют свадьбу, у них родятся дети, и всё потеряет смысл, что бы там ни говорили взрослые, в чьей жизни его не больше, чем мозгов в голове у откормленного к празднику гуся.

Сквозь запах можжевельника и сосен отчётливо пробивался соленый морской дух. Начало игры о странствующих музыкантах оказалось теперь ужасно скучным: во что-то похожее она уже играла когда-то, может, даже в этом самом дворе. Элиза задрала голову и стала крутится на месте. Сейчас она наверняка придумает забаву поновее, замечательную и интересную. Например, вот так: и небо, и горы над замком, и море, которое видно, если взобраться на ярусы повыше – всё это просто нарисовано, как картинка в книжке из замковой библиотеки. Иногда оно слегка изменяется, и потому форму облаков, морской пены и снега на скалах по-настоящему невозможно запомнить во всех подробностях, но на самом деле все вокруг просто герои книжки, которую… Из которой, например, невозможно найти выход, если не знать ключ – но это всё понарошку, конечно. Ведь Элиза знает ключ, она просто забыла его ненадолго, и вот-вот вспомнит...

Очень было бы хорошо, если бы Элиза была сейчас не одна. Тогда она рассказала бы кому-то, что все они на самом деле книжные герои, и вместе они гораздо быстрее «вспомнили» бы нужные слова. Сейчас обед, скоро небо начнет розоветь. Значит, вспомнить непременно нужно до заката, иначе всё навсегда останется лишь одной из множества историй на забытой пыльной полке в библиотеке, самой дальней. Это должно быть заклинание, конечно! Вот бы Принц был здесь, уж он точно знает все нужные заклинания. А придёт, если вообще когда-то придёт, запыхавшийся Ламме, и спросит, хочет ли она лакрицы; или бабушка, которой недосуг играть, будет звать её к столу. Или прибредёт старик Себастьян, который спит всегда, когда не рассказывает свои сказки, а Элиза и так знает их наизусть. Их всего-то десять. Про подарок, похищающий непослушных или брошенных детей (Себастьян так и не определился, каких именно, и оттого эта история страшнее и живее всех прочих). Про сиротку, заблудившуюся в лесу и встретившую Принца и его гостей. Про голема из теста, которого недопекли в печи, и оттого его, пусть и умного-говорящего, с большим аппетитом съели дикие звери. Про царевича, искавшего спящую красавицу, да так и постаревшего в поисках. Про мальчика из горошины. Про девочку на горошине. Про волшебного коня и сына упыря. Про лиса. Про лису. И про то, как мир устроен. Себастьян заснёт прежде, чем Элиза объяснить ему, в чем суть.

Хоть плачь, в этот день в замке и его окрестностях не было никого, кто мог бы оценить весь ужас и всю невероятность новой игры. Был на прошлой неделе проездом господин Алый Рыцарь — да и тот опять своих чудовищ воевать ушёл. Был в самом начале восьмого месяца господин Менестрель, но, узнав, что Принц ещё не вернулся, сел пить с солдатами в гарнизоне, а потом вовсе пропал куда-то. Был ещё совсем недавно господин распорядитель, Атл (который, Элиза была уверена, на рассвете превращается в огромного ворона и летает над Городком). Но к нему, как говорили, из далёких краев пришло в красном конверте письмо от Принца – и Атла как ветром сдуло. Наверняка по каким-то очень опасным делам. Эх, а ведь уж он-то, самый загадочный после Принца человек, он, друживший с её бабушкой и потому приносивший ей книги, наверняка оценил бы игру Элизы и, возможно, тоже смог бы помочь с нужным заклинанием! Ведь он волшебный, Атл. Вот бы он был не таким молчаливым и рассказал ей однажды хоть немножечко о себе! Ведь распорядителя, если верить прачками, много лет назад птицы принесли в эти края раненным и положили перед замком. И на том месте несколько лет, пока не засохло, было кристальное озеро. Говорят, из него даже однажды вынырнул говорящий змей. А если верить тому, как эту историю рассказывают солдаты, то целый железный кит.

Вспомнив одну книжку о кочевьях железных китов, Элиза тут же напрочь забыла о предыдущей своей выдумке, и не заметила, как кто-то подошёл к ней близко-близко, и уселся рядом на траву.

Это был сам Его Высочество. Принц Севера, Востока и Запада, не считая некоторых южных провинций, повелитель всех гор и трех морей. Он сел подле Элизы и заглянул ей в глаза.

Сказал:

— Ну, привет, малышка.

Спросил:

— Как поживает мой милый ангел?

Пожелал узнать, не обижают ли её.

Элизу никто не обижал. Она была рада неожиданному появлению своего друга. Девочка обняла его, хотя уже давно знала, конечно, что по этикету ей это не положено, а надлежит склониться в глубоком реверансе и опустить голову. Но вокруг кроме них двоих не было никого. Не суетились замковые, размахивая руками, не бегали, не убирали спешно всё и вся. Вероятно, Принц вернулся втайне, как иногда делал. А значит, у него для Элизы наверняка найдётся новая, совершенно никому, кроме него, неизвестная история.

<• К оглавлению

Читать дальше •>