Не тронь пёсика! – том 2, глава 40
impromptu
Ходу был ещё щенком и даже не умел принимать человеческий облик.
Зверолюди с рождения живут в своём истинном виде и только к семи годам начинают понемногу обращаться в человеческую форму. Так что Ходу оставалось лишь целыми днями быть пушистым комочком.
Жёлтый щенок, как и подобает детёнышу крупной породы, был так упитан, что едва помещался у меня на руках и даже немного переливался через пальцы. Возраст у него был самый хлопотный: детский корм, постоянный уход… Хорошо хоть, от груди его уже отлучили.
Но вся беда заключалась в том, что маленький Ходу внезапно оказался в чужом месте.
Ау! Ау!
Едва проснувшись утром, он разрыдался.
Ходу относился ко мне настороженно, а вот высокого и статного Юн Чиёна откровенно боялся. Даже когда мы пытались подманить его лакомством, щенок отчаянно юркал за штору и дрожал всем своим толстеньким хвостиком. Вид у него был такой жалкий, что сердце невольно сжималось.
Держа миску с яичной кашей, Юн Чиён наклонился к щенку и мягко сказал:
— Всё хорошо, Ходу. Ну же, давай кушать, ням-ням.
Но как он ни уговаривал, щенок только глубже прятал мордочку за занавеской.
И неудивительно. Из-за ранения Юн Чиён так и оставался в полузверином облике. Чёрные волчьи уши, клыки толщиной с палец ещё можно было как-то проигнорировать, а вот густой, резкий запах феромонов Ходу улавливал инстинктивно — и потому шарахался от него. Стоило лишь протянуть руку ближе, как щенок тут же скрёбся о стеклянную дверь, скулил, а то и вовсе плакал. Как бы ласково ни вёл себя Юн Чиён, Ходу видел в нём только врага.
— Да что он всё дрожит? Я же подавил феромоны, насколько мог…
— …
Сидя позади, я, небрежно закинув руку на спинку дивана, с досадой подумал:
«Этот тип и правда верит, что еда для щенка — решение всех проблем?»
Но помогать Юн Чиёну я и не собирался.
На самом деле, в глубине души хотелось сказать: «Нянчись с ним сам» — и хлопнуть дверью навстречу закату. Видеть, как Юн Чиён заискивает и говорит нежно не со мной, а с кем-то другим, было выше моих сил. Сжавшись на диване, я нахмурился и отвернулся.
В этот момент Юн Чиён, откидывая назад чёрные волосы, с тревогой пробормотал:
— Странно. Я ведь хорошо ухаживаю за щенками…
— Ну-ну, ухаживаешь… ага.
Я фыркнул. Его самоуверенность казалась нелепо смешной.
Хотя надо признать: ухаживать он действительно умел. И шерсть расчёсывал, и уши чистил, и внимательно следил за питанием. А ещё… часто говорил ласковые, полные нежности слова и растил меня так, будто я тут король. Подумав об этом, я почувствовал, как внутри вскипает раздражение. А потом, взвесив всё ещё раз, признал: его самоуверенность и правда имела основания.
«…Бесит»
А теперь, когда вся эта забота доставалась другому, я всё больше злился на собственную мелочность и чувствовал пустоту.
Я смутно понимал: да, это ревность. Но признавать, что всё сводится только к такому простому чувству, не хотелось. Как ни странно, сильнее всего во мне звучала тревога.
Та самая, что в день, когда отец собирался избавиться от меня только потому, что я был слаб. Или когда я думал, что, если не покажу Пак Гонтэ свою полезность, меня выгонят из стаи. Я понимал, что теперь всё иначе, но сама ситуация вызывала отвращение.
В этот момент Юн Чиён, обессиленный, подошёл к дивану и опустился рядом.
— Дорогой… Может, ты немного поможешь со щенком?
Он жалобно посмотрел на меня и прижался щекой к моему плечу. Между тем нытьё и плач Ходу не прекращались.
Притащил по собственной прихоти — а теперь просит помощи. Я резко отвернулся, пряча глаза, готовые вот-вот прорваться слезами. И жалкая просьба Юн Чиёна, и плач Ходу были для меня одинаково невыносимы. Я и сам не понимал, чего он ждёт от меня.
— Ну ты же сам его привёл — сам и разбирайся.
Я встал с дивана и пошёл на кухню, чтобы налить себе воды.
За спиной чувствовал мрачный взгляд Юн Чиёна, но он больше не стал меня уговаривать. Снова, пытаясь справиться в одиночку, он заговорил с Ходу. Но щенок отвечал лишь тоскливым воем.
Ау, ау!
Будучи из того же рода псовых, я без труда понимал плач щенка. Общепринятые слова были ясны, даже если мы росли в разных стаях.
«Мама… Папа! Где вы?»
— …
Тук.
Я выпил холодной воды и раздражённо поставил стакан на стол. Взгляд потускнел, губы сжались в тонкую линию.
Слушать плач Ходу я не хотел. Сразу всплывал в памяти пустой дом, куда никто не возвращался. Кричи — не кричи, толку никакого. Лишь безысходность и чувство, что останешься один навсегда.
Но оставить всё как есть нельзя.
Щенок ведь ни в чём не виноват. И я не хотел, чтобы он испытал то же самое, что когда-то чувствовал я. Злиться стоило на Юн Чиёна, а ребёнка сперва нужно было успокоить.
Приняв решение, я широким шагом вышел в гостиную — и тут же обратился в щенка.
В одно мгновение шаги укоротились, одежда свалилась на пол. Из-под неё, копошась, выбрался белый щенок, решительно встряхнулся и направился к Юн Чиёну.
Гав!
«С дороги!»
— Ты хочешь помочь?
Я небрежно кивнул и приблизился к Ходу. Юн Чиён, хоть я и оттолкнул его лапой с немым посланием «отойди отсюда», даже не шелохнулся. Я встал за спиной Ходу.
Я понимал, что значит быть в его положении. Когда находишься в облике щенка и смотришь на человека снизу вверх, разница в телосложении давит. Из-за низкого поля зрения видно лишь ноги и протянутые руки, и кто есть кто — не различишь. Сколько ни слушай ласковых слов в незнакомом месте — всё равно страшно.
В итоге ничего не действует так, как присутствие того, кто из того же рода.
Я бухнулся позади Ходу, который всё так же прятал морду в занавеску.
«…Хоть и щенок, а какой огромный»
Да, крупная порода остаётся крупной. В щенячьем облике я понял это особенно ясно: Ходу был почти вдвое больше меня. Аккуратные черты напоминали ретривера, и я уже было поверил в это, но стоячие уши тут же опровергли догадку. Скорее всего, он был знатного происхождения, только родители, судя по всему, разных пород.
Любопытно было узнать, какой он породы на самом деле, но сначала, как старший щенок, я должен был успокоить малыша.
Гав!
Я уверенно залаял — чтобы заговорить с ним на равных, «щенок со щенком».
Только тогда Ходу, который до этого лишь скулил и плакал, наконец-то оживился. Он обернулся, глядя на меня влажными глазами, и, похоже, заинтересовался. Даже короткий хвост, прежде прижатый, слегка приподнялся и завилял.
Вскоре Ходу подошёл ко мне и, осторожно пригнувшись, начал принюхиваться. Но скулёж не прекращал, и мне пришлось напрямую одёрнуть его.
Гав!
«Эй, мелкий, ты чего ревёшь? Ты что, ребёнок?»
Я нахмурился и стукнул лапой по полу. Хотел отругать, но, глядя на такого малыша, сердце невольно смягчилось — грубить я не смог.
Сделав серьёзное лицо, я отвёл взгляд и пробормотал:
«…А ведь правда ребёнок»
Прямо передо мной Ходу, поскуливая, опустился ниже и попытался уткнуться носом в мою пушистую грудь. Будучи вдвое крупнее, он навалился всем весом, и моё тело, похожее на комок ваты, пошатнулось. Едва удержав равновесие, я снова твёрдо крикнул на щенка.
«Всё равно, щенок, который весит больше килограмма, не должен плакать!»
Сказав это решительно, я отвернулся и снова погрузился в раздумья.
«…Хотя, похоже, он с самого рождения весил больше килограмма»
Тем временем Ходу завалил меня на спину и уткнулся мордой в мою белую грудь. Радости от встречи с собратом не было предела: короткий хвост бешено замахал, а не прекращавшийся до этого плач наконец пошёл на убыль. Только вот моё тело едва выдерживало его напор.
«У-ух… Делай что хочешь»
Я уже было собрался оттолкнуть Ходу, но в итоге смирился. Я не хотел поступать с ребёнком так же, как когда-то поступали со мной в казино.
К тому же, неприятно было осознавать, что я сам, только что ругавший Ходу, выглядел как злой родитель. А ведь ребёнок есть ребёнок — значит, он имеет право плакать. Лучше быть честным в своих эмоциях и выплакаться, чем прятать всё внутри. Так щенячья жизнь будет куда счастливее.
Тем временем Ходу всё плотнее вжимался в меня. Хотя возрастом он был младше, телом оказался вдвое больше, и в конце концов я очутился поваленным и погребённым под ним. Кое-как выбравшись из объятий тяжёлого щенка, я выдохнул. Зато Ходу больше не плакал.
Раз уж успокоился — пора кормить.
«Ну давай. Сначала покушай, ням-ням»
Когда я первым показал пример, съев кашу, что принёс Юн Чиён, Ходу тоже принялся есть.
Похоже, он и правда был жутко голоден — огромную, едва ли не с меня ростом миску опустошил в один присест.
Он так накинулся на еду, что даже вылизал миску дочиста, а потом сразу же прижался ко мне, словно хотел спрятаться в моём маленьком тельце.
Стресс от незнакомого места оказался для него слишком велик, и он цеплялся за меня с отчаянной зависимостью.
Я раздражённо пытался его оттолкнуть, но он был так силён, что, как и в тот раз, когда прижал меня, — справиться с ним оказалось невозможно.
В итоге меня, придавленного Ходу, спас Юн Чиён.
— А я всё думал, куда пропал мой малыш.
«Отвали со своими поцелуями! Ты мне больше всех противен!»
Но, несмотря на мои дёрганья, он осыпал моё белое тельце поцелуями, а потом вместе с Ходу перенёс нас на кровать и, конечно, не забыл щёлкнуть пару фотографий.
Совсем обессилев, я распластался, вывалив кверху розовое брюшко, и к тому же ещё должен был убаюкивать эту здоровенную тушку, прижавшуюся к моей груди.
Ходу же, даже наевшись до отвала, всё равно лепетал, зовя маму.
«Мама, папа…»
— ...Зови меня хён.
«Мама…»
— Хён, я сказал.
Пока я, смирившись с этим фактом, что-то себе бормотал, Ходу уже незаметно заснул. Свернувшись калачиком на боку, он крепко обнимал меня передними лапами.
Юн Чиён, смотря на нас взглядом, полным нежности, осторожно убрал лапу Ходу с моего тела.
— Милота… Может, оставим его себе и будем воспитывать?
«Сам воспитывай»
Я резко отвернулся, упрямо показывая своё недовольство. Злость всё ещё сидела во мне, и даже радостное лицо Юн Чиёна раздражало.
Он наклонился, поцеловал меня в лоб и тихо, с тревогой в голосе, сказал:
— Дорогой.
«Чего тебе?»
— Кажется, кроме моего щеночка я больше никого и не замечаю. Как же мне теперь заботиться о Ходу?
— …
Он устроился рядом и кончиками пальцев осторожно разглаживал складку у меня между бровями. Улыбка не сходила с его губ — словно он чему-то был по-своему доволен.
Я чуть оттаял, украдкой обнял его за запястье и прижался к нему. Чёрные глаза стали влажными — то ли от обиды, то ли от облегчения. Сам не понимал, почему такие простые слова вдруг меня так успокоили.
_____________
С тех пор как мы стали жить вместе с Ходу, прошло два дня.
За этот короткий срок и я, и Юн Чиён успели изрядно намучиться. Всё это время мы были по уши заняты только им. Кто бы мог подумать, что один-единственный щенок принесёт столько хлопот? У Ходу энергии и сил было хоть отбавляй — впрочем, чего ещё ждать от щенка крупной породы.
Хорошо хоть, что к дому он привык быстро. Видимо, успокоился, когда увидел мою настоящую сущность. Ел, спал, играл — и по кругу. А мы с Юн Чиёном выматывались так, что, стоило Ходу уснуть, как я тут же валился рядом без сил. Никогда бы не подумал, что забота о малыше окажется куда изнурительнее любой работы.
О романтике и близости, разумеется, не было и речи.
— Малыш.
К вечеру, после душа, Юн Чиён незаметно подошёл ко мне. Он проследовал за мной в гардеробную, и его взгляд, скользнувший по моей белой спине, был слишком выразительным, чтобы не заметить. В зеркале мелькнули пугающе-серые глаза, но я нарочно проигнорировал это и поспешно принялся искать одежду. Злость на то, что он притащил щенка в дом, так и не прошла.
— Может, сходим на свидание?
— А с Ходу что будем делать?
— Ой...
Глаза Юн Чиёна вдруг сделались круглыми, как у щенка. Он смутился, неловко провёл рукой по губам.
— Мы прямо как супружеская пара...
— ...
Я даже не удостоил его ответом — лишь молча натянул пижаму. Уже привык к тому, что у Юн Чиёна голова вечно витает в облаках.
В этот момент он незаметно обнял меня со спины и лёгкими укусами принялся теребить шею. От щекотки я резко дёрнул головой в сторону. В зеркале во весь рост прямо перед собой я увидел, как оказался заключён в его объятия. Из-за разницы в телосложении особенно бросались в глаза плечи Юн Чиёна, раскинутые почти под прямым углом.
Ниже пояса завязалась возня. Я пытался оттолкнуть его тяжелые руки, обвившие мою талию, но он и не думал останавливаться. Слегка раздвинув ноги, Юн Чиён встал так, что его налитая тяжестью промежность плотно упёрлась в мои ягодицы.
На лице его всё больше проступало напряжение. Низким, почти рычащим голосом у самого уха он прошептал:
— Я так долго терпел...
— Какие ещё «долго», всего два дня прошло.
Я ответил грубо, но кончик уха всё равно выдал меня, вспыхнув красным. Каждый раз, когда Юн Чиён начинал так себя вести, я заводился не меньше него. Если во мне и копилась похоть, то её было ничуть не меньше, чем у него.
— Мы же можем позвать кого-нибудь ненадолго присмотреть за Ходу...
— Но если нас не будет, он всё равно начнёт беспокоиться, мм…!
Не в силах больше терпеть, Юн Чиён притянул меня за подбородок и поспешно поцеловал. Не давая и секунды передышки, скользнул рукой под пижаму и сжал худую грудь. Другой рукой он перехватил мою и втолкнул её себе в спортивные штаны, заставляя медленно гладить напряжённый член, будто умоляя успокоить его.
От пробежавших по коже мурашек я дёрнулся, пытаясь оттолкнуть его настойчивую руку. В такие моменты его грубости и напора казалось, что всё его спокойствие — одно лишь притворство. Прижатый спиной к зеркалу, я ненадолго перевёл сбившееся дыхание. Но стоило ему прикусить нижнюю губу и сдавленно застонать — и жар тут же охватил меня самого. Я схватил его за плечи, притянул к себе и впился в губы.
Бах!
Гав! Гав, гав!
Внезапно что-то грохнуло, и вслед раздался яростный лай Ходу. Мы оба распахнули глаза, застыв в поцелуе. Стоило оставить его одного всего на десять минут — и вот уже беда.
— Ходу?
Не имея другого выхода, Юн Чиён вышел проверить, что там за шум.
Я, оставшись один, опёрся на зеркало, перевёл дыхание и, едва держась на ногах, тоже направился следом.
Беспорядок оказался в гостиной.
Ходу — с головы до лап облитый молоком — радостно слизывал его прямо из миски, а Юн Чиён, при всей своей внушительной фигуре, сидел на корточках и осторожно убирал вокруг.
Глядя на эту нелепую картину, я, поправив пижаму, спросил:
— Что на этот раз?
— Я поставил молоко на стол, чтобы чуть остыло...
Не договорив, Юн Чиён поднял Ходу на руки, будто гордо показывая виновника происшествия, и засмеялся. Щенок, облитый тёплым молоком, весело махал хвостом. Я уже собирался строго его отругать, но, глядя, как он радостно резвится, только бессильно рассмеялся — выглядел он и нелепо, и мило одновременно.
— Иди-ка сначала Ходу помой. Я сам приберу.
— Нет, я уже всё убрал. Верно ведь, Ходу?
Юн Чиён, держа на руках измокшего в молоке Ходу, широко улыбался — той самой улыбкой, полной нежности, что когда-то дарил мне в щенячьей форме.
Увидев это, мой хвост мгновенно опустился. Всё то, что Юн Чиён только что вытворял — будто хотел впиться в меня всей своей жадностью и уговаривал остаться наедине, — показалось сплошной ложью.
Закончив уборку, Юн Чиён поднялся, чмокнул меня и, взяв Ходу, направился в ванную.
— Дорогой, ложись спать пораньше. Я сам его помою.
— …
Оставшись один, я слушал, как он осторожно моет щенка, и долго стоял на месте, насупившись. Зрачки сузились, а на бледном лице проступило недовольство.
«…Если уж ты у нас моногамный, то будь добр вести себя скромно. А если партнёр щенок — выходит, допускается и многомужество?»
Мучимый такими детскими мыслями, я устроил свой маленький «бунт»: раздражённо сопя, ни с того ни с сего швырнул на пол полотенце. Но так как никто не стал свидетелем моей обиды, злость только крепче осела внутри.
_____________
В ту ночь я, в облике щенка, забрался на подушку и уставился сверху на спящего Юн Чиёна.
«…»
Даже в темноте мои глаза блестели, влажно переливаясь. Я никак не мог уснуть, мысли гудели до самой глубокой ночи, и от этого ещё сильнее раздражало видеть, как спокойно спит Юн Чиён.
«…Сукин сын»
«…Гав»
Я тихо выругался. Но Юн Чиён лишь безмятежно повернул голову. Даже во сне он потянулся ближе и уткнулся своим высоким прямым носом в мою пушистую грудь. Его черты смягчились, и он выглядел ещё красивее, чем обычно.
Мой взгляд, задержавшийся на этом лице, дрогнул. Юн Чиён — тот, кто, стоит лишь рассудку помутиться, превращается то в каннибала, то в настоящего волка во время секса… но всё равно он оставался единственным человеком, которого я желал.
«Почему же, оставив меня, ты притащил другого щенка…»
С этой горькой мыслью я опустил голову.
В глубине души я понимал: ничего особенного в том, что Юн Чиён с добротой заботится о беспризорном щенке, нет. Это казалось естественным, и я сам относился к маленькому Ходу тепло, вкладывая в него заботу.
Но чем нежнее Юн Чиён был с другим щенком, тем сильнее внутри росла тревога.
Странное чувство. Я ведь всего лишь начал испытывать к нему чувства, а казалось, будто моя жизнь уже в его руках.
Травма под названием «не хочу больше быть брошенным» снова и снова сотрясала сердце. Я то впадал в тоску, то покрывался мурашками от внезапного гнева.
«…Паршивый ублюдок»
От обиды дыхание стало тяжёлым и рваным. Пара слезинок невольно прорвалась наружу и шерсть у глаз стала влажной. Я смотрел на Юн Чиёна сверху вниз и, раздражённый его красивой внешностью, с яростью взмахнул передней лапой.
«Ублюдок!»
Со всей силы я хлопнул лапой по лбу спящего Юн Чиёна. Но злость не уходила. Сделал три глубоких вдоха — и снова ударил. С каждым разом волосы на лбу колыхались, а кожа между его бровями едва заметно вздрагивала.
После нескольких ударов ярость поутихла. Почувствовав лёгкий укор вины, я осторожно лизнул его в лоб. Юн Чиён поворочался, открыл сонные глаза и, расслабленно улыбнувшись, пробормотал словно во сне:
— Мм… это был поцелуй?
«…Блять»
Он так выбесил меня, что я сорвался и вцепился зубами в его ухо. Юн Чиён, хоть и жаловался на боль, продолжал целовать мой розовый живот и, будто уже не в силах терпеть, с лёгкой улыбкой дунул в него.
«А-а-а-а!»
От этой смертельно-пугающей ласки я взвыл и забился всеми лапами. Даже такой пустяк оказался для меня словно волна, накрывшая без всякой защиты. Я яростно пинал голову Юн Чиёна, а он снова и снова прижимался губами к животу.
«Отпусти, ты, сраный бабник!»
— Угу… я тоже тебя люблю.
«…»
Сонно пробормотав это, он с улыбкой прижался щекой ко мне. С того дня, как он получил ранение, подобное стало происходить чаще. За последнюю неделю я услышал от него слов любви больше, чем за всю свою жизнь.
В конце концов я решил, что сегодня сделаю для него исключение.
«Одни лишь глупые нежности множатся…»
Всё ещё злясь, я всё же забрался на подушку и свернулся клубком у самого уха Юн Чиёна. До этого пару раз покрутился, выбирая удобный угол, но когда улёгся, раздражение нахлынуло с новой силой, и я снова вцепился зубами в его ухо. Но каждый раз он только счастливо улыбался даже во сне и гладил меня, словно успокаивая.
В ту ночь я излил на Юн Чиёна всю свою горечь и обиду, пока он долго гладил меня по спине. И только когда он снова прошептал «люблю тебя», я наконец успокоился и смог заснуть.
_____________
Перевод: impromptu