Не тронь пёсика! – том 2, глава 38
impromptu
— …
Когда я вновь пришёл в себя, за окном стоял ранний рассвет.
Всё тело пронзала тупая, ноющая боль. С трудом переводя дыхание, я огляделся. Поза, в которой я лежал на боку, казалась непривычной — и тогда я осознал: я был в теле огромного чёрного волка.
Я очнулся в обличье чудовища. От боли и отвращения к самому себе дыхание лишь становилось тяжелее.
В переднюю лапу кое-как воткнули капельницу, но я почти не обратил на неё внимания, только водил лапой вокруг, ища Хисона.
Тук.
Лапа упёрлась во что-то твёрдое. Вытянув её вперёд, я наткнулся на прозрачную стеклянную стену. Значит, мне уже вкололи подавитель феромонов и закрыли в изоляторе.
«Раз изолятор, значит, навещать меня не могли…»
Пока действует подавитель, визиты запрещены: малейшее нарушение могло сорвать стабильность состояния, так что попасть сюда можно было только тайком или проявив упрямство. Но я всё равно надеялся, что мой щенок будет рядом. Увы, против правил не попрёшь.
Поникший я бессильно растянулся на койке, тяжело дыша и осматриваясь по сторонам.
«Одеяло… кто его вообще сюда принёс?»
В изоляторе не должно было быть ничего лишнего, но на простыне лежал мягкий плед из микрофибры — тот самый, который мой щенок обожал настолько, что, едва завидев, тут же начинал тереться о него всем телом. Такую трогательную мелочь мог оставить только Чи Ёнбэ — наверняка под предлогом «для успокоения».
Но здесь был только плед. Самого Хисона нигде не было. Глаза потускнели, наполнившись тоской. Каждый раз, когда я тяжело выдыхал, изящная шерсть медленно поднималась и опадала.
«Наверное… он тоже пострадал»
Волна тревоги накрыла с головой, заставив меня отчаянно пытаться восстановить в памяти последние события. Но всплывало только одно: бледное, как мел, лицо Хисона, смотревшего на меня перед тем, как я потерял сознание. Как он попятился назад, не сводя с меня взгляда. В его глазах — дрожь, страх, который он так и не смог скрыть. Даже если Хисон не пострадал физически, я не находил в этом последнем воспоминании ни капли надежды.
Дальше — провал. Снова потеряв рассудок, я превратился в волка. Кто-то мог пострадать или даже погибнуть. Кошмар повторялся раз за разом, и даже лекарства не спасали. Тело содрогнулось от накатившего отвращения и пустоты.
«Хочу, чтобы это прекратилось…»
Боль в раненом плече меркла перед мукой осознания: каждый раз, когда на меня накатывал феромоновый шок, страдал кто-то дорогой — тот, кто оставался рядом. Серые глаза затуманила влага. Пусть кто угодно, но только не он… не этот маленький щенок. Не тот, кого я люблю.
«Кён Хисон…»
Эмоции били в тело напрямую. Грудь сдавило тревогой, дыхание сбилось, в висках застучало. Но слабости не было — напротив, мышцы напряглись до каменной твёрдости. Стиснув челюсти, я оскалил клыки. Кровь бежала по жилам так быстро, что я слышал собственное сердцебиение. Это были предвестники нового приступа.
«Кён Хисон…»
Г-р-р-р.
Сквозь тяжёлое дыхание вырвался звериный звук — почти рычание. Я забыл про рану и, шатаясь, попытался подняться на дрожащих лапах. Нужно было убедиться, что с Хисоном всё в порядке. Прямо сейчас. Иначе тревога просто разорвёт меня изнутри, заставив крушить всё вокруг.
Тук.
Лапа снова ударилась о стекло. Леденящий душу скрежет когтей по гладкой поверхности смолк так же резко, как и начался. Мышцы, натянутые до предела, отказывались слушаться. Сердце колотилось, разливая по телу жар.
«Кён Хисон... Гх-а...»
Я глухо застонал, словно в лихорадке. Хотелось разорвать собственное тело, лишь бы вернуть человеческий облик, — плевать, что рана откроется. Но тело не слушалось, и массивные лапы лишь бессильно царапали простыню. Ни секунды не хотелось оставаться в этом чудовищном облике.
И вдруг — где-то рядом раздался взволнованный лай.
Гав! Гав!
Мои глаза, искажённые болью, расширились. Это не могла быть галлюцинация — лай был совсем близко. Но где же щенок? Задыхаясь, я метнул взгляд по сторонам — и наконец увидел.
Что-то зашевелилось под одеялом, прямо в гуще моей шерсти.
Сначала движение было едва заметным — будто маленький комок размером с кулак беспомощно барахтался под тканью, не зная, куда двигаться. Но вскоре «что-то» явно решило выбраться наружу, пробираясь сквозь мех, цепляясь крошечными лапами и вызывая щекотку. Несмотря на боль от ран, я почувствовал, как дыхание понемногу выравнивается.
И вот — из-под края одеяла вынырнула взъерошенная голова, вся в статичных пушинках.
Аф!
Это был Кён Хисон. В образе щенка он вилял хвостом так сильно, будто тот вот-вот оторвётся. Стремглав кинувшись к моей морде, он то тыкался мокрым носом, то карабкался на переносицу, прижимаясь щекой к моей шерсти и издавая счастливый скулёж.
Я с радостью принял его ласку. Хотел вылизать розовое брюшко, осторожно погладить его лапой — но щенок был так неугомонен в своём восторге, что просто завалился на спину, оставляя мне возможность лишь слегка облизнуть его маленькое тельце и ответить тихим урчанием.
И даже этого хватило, чтобы почувствовать счастье. Кён Хисон был цел. Напряжение, стянувшее тело до боли, ушло, уступив место теплу. Ещё минуту назад я был готов разнести всё вокруг в поисках щенка, а теперь мои глаза стали мягкими, до неузнаваемости покорными.
«Малыш…»
Неожиданно я жалобно застонал.
Сквозь пушистую шерсть проглянули серые глаза, в которых таилось что-то беззащитное. Щенок подался ближе и уткнулся лбом в мою морду.
Лишь мы вдвоём в этой тёмной и тихой палате, и тепло, связывавшее нас.
Я знал, что Хисон не поймёт моих слов, но всё же задал вопрос, который жёг меня сильнее всего:
«Ты... ждал меня?»
Но наружу вырвался лишь хриплый, болезненный рёв. Любое другое животное уже давно поджало бы хвост и сбежало, но бесстрашный щенок только радостно лизнул мой нос розовым языком.
Гав!
Белоснежный комок вдруг уставился на меня с видом обиженного и со всей силы ткнул лапкой в нос. Конечно, это больше походило на прикосновение тёплой ваты, но я по привычке зажмурился, прижал уши и сделал вид, что мне больно — ведь тогда Хисон, чувствуя себя виноватым, принимался зализывать «ранку» и всячески заботиться.
Щенок, как всегда, был свиреп со всеми, кроме тех, кого считал слабее себя. Лизнув меня в подбородок, он огляделся, будто выбирая место, а затем с трудом взобрался на «холм» из чёрной шерсти… и начал медленно трансформироваться.
— ...Эй, Юн Чиён.
Хисон, уже наполовину обратившись, тихо позвал меня по имени. Он сидел верхом на моём теле, лежащем на боку, но его вес ощущался невесомым, словно пёрышко. Будь он щенком или человеком — Хисон всегда оставался маленьким и лёгким, почти невесомым, как пушинка.
Чёрные глаза Хисона, полные упрёка и тревоги, гневно сверкнули:
— Ты снова спрашиваешь, ждал ли я тебя?
— …
Как он вообще догадался? Я задумался: неужели всё это время я задавал такие очевидные вопросы? Или всё же просто жаждал услышать на них один-единственный ответ? И потому, раз вопрос был настолько предсказуем, я лишь ждал, что Хисон даст столь же предсказуемый ответ.
Как и следовало ожидать, щенок не изменился.
— Разве я мог... не ждать? — сказал он с упрёком.
В его, неожиданно для него самого, гневных глазах таилась тревога, а широкие чёрные зрачки, наполненные влагой, предательски дрожали.
От этих слов всё напряжение в моём теле растаяло, словно кто-то расплавил его изнутри.
Он и правда верил в меня. И ждал. С этим осознанием сердце наконец успокоилось, а грудь сжало от облегчения так сильно, что глаза наполнились горячими слезами. Хисон был рядом — целый, невредимый. Казалось, что мой кошмар всё-таки может измениться.
Грубо проведя рукой по моей шерсти, Хисон проворчал:
— Ты в курсе, что проспал три дня?
— ...
— И что ты там бормотал во сне? Каждый раз, когда внезапно рычал, я… Эй, ты… Ты плачешь?
— ...
Хисон вздрогнул от неожиданности. Если бы не чёрная шерсть, скрывавшая слёзы, можно было бы и не заметить, как огромный волк беззвучно, горько плачет. Это зрелище могло показаться странным, но, к удивлению, Хисон с искренней непосредственностью вытер мои слёзы. Когда я тяжело выдохнул, он неуклюже обнял мою голову, будто стараясь успокоить.
— Эй, эй… самцам плакать нельзя, только во время воя.
«А ты... даже выть толком не умеешь...»
— Ч-что ты сказал?.. Ты сейчас меня оскорбил?
К счастью, в облике волка Хисон не понимал моих слов. Даже сквозь немой плач я не удержался от лёгкой усмешки. Со стороны это выглядело как едва заметное обнажение клыков, но в душе я искренне радовался тому, что он рядом.
— Или ты плачешь от боли? Позвать врача? М-м?
Хисон растерялся и явно не знал, что делать. Он принялся вытирать уголки моих глаз одеялом; движения его рук были резковаты, неуклюжи, но даже когда я для виду стонал от боли, его действия казались по-своему милыми и такими… в его стиле.
«Надо хотя бы принять форму полузверя»
После того как Хисон столько времени провёл в облике щенка, моя неспособность говорить в истинной форме ощущалась особенно неудобной. Забыв о боли, я зубами выдернул капельницу. Хисон попытался меня остановить, но тело уже начало меняться — мышцы вздулись под шерстью, и без того огромный силуэт стал ещё массивнее. Морду исказила боль: трансформация с ранами была сущим адом.
— Щенок...
— Ты... как ты можешь так беспечно обращаться?! Рана раскроется!
Хисон отчитывал меня, одновременно пытаясь остановить кровь на спине. Но я, лёжа на боку, заключил его в объятия, осторожно лизнул в лоб и коснулся его губ поцелуем. Почувствовав внезапную тишину, Хисон, ещё мгновение назад брыкавшийся, теперь замер в моих объятиях.
Прочистив горло и стараясь говорить как обычно, я мягко произнёс:
— Раз уж щенок признался, что будет заботиться только обо мне… Как я могу оставаться в своём настоящем облике?
— К-когда это я признавался? Хватит перевирать мои слова…
Несмотря на сердитый тон, Хисон всё равно нерешительно гладил меня по спине, будто успокаивал. Он украдкой бросил взгляд в мою сторону, вытер слёзы и, словно не в силах скрыть радость, прижал щёку к моей широкой груди. Хвост под ним вилял так быстро, словно вот-вот оторвётся. Я не мог сдержать улыбку каждый раз, когда одеяло слегка подрагивало от этих движений.
Прижимая Хисона к себе, я наконец задал вопрос, который давно вертелся на языке:
— Кстати… как ты вообще попал в изолятор?
— Тайком, конечно. Медсестра не придёт, да? Если меня снова поймают, мне запретят появляться в больнице.
Похоже, всё это время Хисон пробирался сюда в облике щенка. Я представил, как он, прячась, прижимается ко мне своим тёплым тельцем… и как отчаянно дрыгает лапками, когда медсестра пытается его забрать. Одна только эта воображаемая картинка переполнила меня нежностью, и мой взгляд, брошенный на Хисона, окрасился теплом и любовью.
— Ты три дня подряд так пробирался?
— Ну а как же? Разве я мог оставить тебя одного?
Хисон, сказав это чуть грубовато, всё ещё держал меня в объятиях, но голову вытянул вперёд, как сурикат. Я упёрся переносицей в его плечо, вдыхая знакомый мягкий запах кожи, и немного разгладил наморщенный от боли лоб. Возможно, из-за слаборазвитых феромоновых желёз от Хисона даже в человеческом облике пахло мягким мылом и чем-то тёплым, детским — единственный запах, который умел успокаивать мой обострённый территориальный инстинкт.
Я лениво провёл губами по его шее и тихо прошептал ослабевшим голосом:
— Кажется, мне уже не так больно, когда ты рядом...
— Да ты даже с кровати встать не можешь, о чём ты... — пробормотал Хисон с упрёком.
И всё же мои мысли возвращались к нему: как щенок всё это время переносил ту же боль. Это вызывало и сожаление, и злость. Я не понимал, почему всё, что касалось Хисона, делало меня таким уязвимым. Иногда я хотел его и любил так сильно, что сам этому удивлялся.
Перед глазами невольно всплыло воспоминание: тот миг, когда нож пронзил моё плечо… и как Хисон пятился от меня с дрожащими, полными страха глазами.
— …
— ...Юн Чиён?
Я был поглощён тревожными мыслями.
Не казался ли я Хисону таким же, как Пак Гонтэ, когда направил нож на собственную сестру?
Доказательством тому были странные изменения в поведении Хисона. Когда наши взгляды встречались надолго, он первым отводил глаза. Это был уже не тот привычно агрессивный щенок, что всегда смотрел исподлобья. Теперь на его лице читалось желание что-то скрыть — будто он избегал откровенности.
Он явно не мог забыть, как я стоял с ножом против сестры.
Охваченный тревогой, я крепко схватил его за запястье и тихо спросил:
— Тебе... всё равно?
— О чём ты?
Слова застряли в горле. Но теперь избегать этого было невозможно.
Я не ненавидел работу надзирателя. Я сознательно отказался от многих аспектов жизни, включая личные привязанности, чтобы выполнять свою миссию — и делал это хладнокровно.
Но сейчас я впервые почувствовал отвращение к себе. Надзиратель всегда следит за стаей и безжалостно карает провинившихся. Но для меня, происходившего из рода псовых, в ком чувство единства с сородичами было особенно сильно, игнорировать эти эмоции оказалось невозможным.
Спокойным, но тяжёлым голосом я произнёс:
— Я ведь надзиратель. И делал много ужасных вещей...
— ...Я знаю.
Хисон ответил нарочито равнодушно. Он и правда знал это ещё до того, как встретил меня в облике щенка. Но услышать, как я сам произношу это вслух, оказалось неожиданным — ведь я всегда выглядел так, словно совершенно не испытываю угрызений совести из-за своей работы.
Но любой меняется, когда встречает того, кто ему дорог. Как изменился Хисон, так изменился и я.
Я говорил неуверенно, с отвращением к себе:
— И ещё... я делал то, что ты ненавидишь больше всего.
— ...
— Устранял сородичей. Приходилось свергать даже собственную семью.
Я боялся встретиться с его взглядом и потому лишь сильнее сжал руки, обнимающие его. Всё это время он ждал меня — и теперь я не хотел ни разочаровывать его, ни отпускать.
— А ещё... иногда я теряю контроль и нападаю на своих же сородичей.
— ...
— И даже так... тебе всё равно?
— …
Хисон тянул с ответом, а я воспринимал его молчание словно наказание.
Наконец он поднялся и сел прямо, глядя на меня сверху вниз. Брови нахмурены, взгляд задумчивый, и снова тишина, тянувшаяся дольше, чем хотелось бы. Для меня она оказалась тяжелее, чем боль от ножевого ранения.
Даже если Хисон сейчас решит уйти — я не смогу его отпустить.
Наконец, после долгого раздумья, он заговорил:
— Юн Чиён.
— …М-м?
— Я с самого начала знал, что ты плохой человек. Наверное, лучше всех это знал именно я.
— Нет же. Это ты у нас самый плохой…
Я слабо улыбнулся. Странно и даже мило было осознавать, что тот, кто только что сводил меня с ума молчанием, так дорог мне. Я любил и то, как он реагировал на мои полушутливые реплики — всегда предельно серьёзно.
Ну какой ещё пёс умудряется выглядеть настолько серьёзным с такими висячими ушами? И при этом говорит всё это, оставаясь совершенно обнажённым.
Я крепко взял его руку и осторожно коснулся губами её тыльной стороны, внимательно слушая следующие слова:
— Но ведь тот, кто спас меня в тот день, когда я был на грани смерти, — это был ты. Пусть и с личными мотивами.
— Угу.
— И сколько бы гадостей я ни вытворял, ты всё равно смеялся и целовал меня…
— …
С каждым словом Хисон краснел всё сильнее, пока не сдался и не отвёл взгляд. Всю жизнь он прожил без похвалы и тёплых слов, и потому говорить такое ему было непривычно.
Но он не был настолько труслив, чтобы не суметь выразить искренние чувства. Ведь он принадлежал к роду собак, которые не стыдятся того, что чувствуют, и не умеют это скрывать.
— Даже когда я тебя обманывал, сбежал из дома… ты всё равно верил в меня и принимал таким, какой я есть.
— …
— Зная, что я ненавижу ножи, ты, дурак, подставил себя под удар вместо меня…
Эти слова звучали как упрёк, но на самом деле в них звучали тревога и забота. Я молча слушал Хисона, не в силах отвести от него взгляд. Я любил в нём всё: и то, что он не решался встретиться со мной глазами, и то, как его хвост, стыдливо прижатый, нервно дёргался и постукивал по внутренней стороне бедра.
— Я — бойцовский пёс. А бойцовские псы сами решают, кому они должны верить.
Мой щенок, пусть и выглядел не самым сильным, но сердцем был настоящим бойцом.
— Поэтому я… буду и дальше верить тебе и оставаться рядом.
— ...
— Каким бы ни было твоё прошлое... я-то знаю, кто ты на самом деле.
С этими словами Хисон мягко обнял меня. Из-за разницы в телосложении казалось, будто это я держу его в объятиях, но для меня самого щенок ощущался самым надёжным существом на свете.
— Дорогой...
Я прикусил губу, но слабая улыбка всё равно скользнула по лицу. Хисон просил меня не плакать, но края глаз уже покраснели — ничего не поделаешь. Рядом с ним я всегда становился слишком эмоциональным. А Хисон, который только что собрался с духом, чтобы произнести эти слова, сам выглядел смущённым и переполненным чувствами — его хвост теперь быстро метался из стороны в сторону.
После короткой паузы я обхватил одной рукой его талию и тихо спросил:
— А что, если… у меня снова будет феромоновый шок, и я нападу на тебя?
— Ничего. Я ведь не дам себя съесть.
Ответ Хисона прозвучал без тени сомнения. Я удивлялся, как этот крошечный щенок, чьё истинное тело едва умещалось на ладони, мог говорить с такой твёрдостью.
Феромонный шок — ужас и для того, кто его переживает, и для всех вокруг. Это настолько жестокое явление, что я, ненавидя самого себя, собирал по кусочкам остатки самоуважения, чтобы просто продолжать жить.
А он воспринимал это как что-то незначительное…
— …Как?
— Ну, я опять спрячусь под кроватью. Разве маленькое тело не для таких случаев создано?
— …
— А если я пострадаю… ты же потом будешь сожалеть, — сказал он с обидой в голосе.
И я думал: как он может быть почти всегда равнодушным и вдруг вот так показывать заботу и нежность?
От одного этого жеста сердце дрогнуло, и прежде чем я успел осознать, оно уже принадлежало этому щенку без остатка.
Я крепко обнял Хисона, прикусил губу и впервые произнёс слова, в которых не было ни капли иронии, только искренность:
— Кён Хисон…
— М-м?
— Я тоже тебя люблю.
— Я… разве это говорил?
— Всё, что ты только что сказал, означало именно это…
— Н-нет же...!
Хисон, смущённо уткнувшись лбом в мою грудь, пытался скрыть выражение лица. Но его уши всё равно предательски подёргивались от удовольствия — ему явно нравилось признание. Если присмотреться, даже белая шёрстка на них слегка приподнялась. Я долго и тихо смеялся от этого щекотливого ощущения. Хисон, всегда казавшийся непоколебимым, вдруг оказался безоружным перед этим простым проявлением нежности.
Не знаю, сколько длилась эта сладкая неловкость, но Хисон наконец окликнул меня приглушённым, неуверенным голосом:
— Кстати... Юн Чиён.
Я сразу понял по этому тону, что щенок что-то натворил. Хисон никогда не умел скрывать свои эмоции, и такой осторожный, неуверенный зов обычно означал только одно — неприятности.
И я не ошибся.
— Я… я н-натворил дел.
— Ага. Натворил, говоришь?
— ...Угу.
— И что же на этот раз?
Предчувствие не обмануло. Я нарочно изобразил, что расстроен этой новостью — только так можно было увидеть, как Хисон неуклюже пытается угадать мою реакцию. И, честно говоря, теперь даже его признания в очередных проделках заставляли моё сердце биться быстрее. Да, перед ним я был совершенно безнадёжен.
— Тот тип, что сейчас лежит в другой больнице...
В больнице? Значит, на этот раз дело было действительно серьёзным. Хисон, что было для него совсем нехарактерно, не мог встретиться со мной взглядом и выглядел совершенно подавленным.
И, вопреки ожиданиям, на этот раз его выходка была не щенячьей шалостью, а поступком моего возлюбленного.
— Это Ян Хечан. Я нашёл его и… хорошенько отдубасил.
В ответ на это я громко рассмеялся и потянулся обнять Хисона, но тот, пылая от смущения, мгновенно обратился в крошечного щенка. Маленький комочек забрался под одеяло мне на грудь, оставив снаружи только круглую попку. Я тыкал пальцем в его попку, спрашивая, зачем он так делает, но щенок лишь изредка прикусывал мои пальцы, категорически отказываясь показывать распушённую от стыда мордочку.
Обхватив его одной рукой, я задумался.
Хисон ждал кого-то даже в заброшенном, вот-вот разваливающемся доме. Ждал — даже будучи раненым и брошенным.
А я, потерявший семью, скитался в поисках единственного, кто станет ждать меня.
С тех самых пор, как был маленьким чёрным волчонком — тысячу раз сомневаясь, тысячу раз надеясь.
Теперь я знал наверняка: моё место — рядом с Хисоном. И я поклялся любить и защищать его всю жизнь.
Осторожно притянув щенка к себе, я поцеловал его — так я отвечал на ту любовь, которую Хисон дарил мне по-своему.
— Умница. Я тоже люблю тебя.
— ...
Он ничего не ответил. Вместо этого неуверенно ткнул лапкой мне в подбородок, робко лизнул губы и снова нырнул под одеяло. Я рассмеялся, хоть боль и заставила меня сгорбиться, и накрыл щенка ладонью. В ответ он изо всех сил ухватился за моё запястье — слабой, но цепкой хваткой.
С тем же отчаянием, с каким мы оба ждали друг друга.
_____________
Перевод: impromptu