Не тронь пёсика! – том 2, глава 31
impromptu
«Ммм...»
Я проснулся ни свет ни заря от головной боли и подступающей тошноты. С перекошенным от сна лицом приподнялся, щурясь в полутьме.
«И где это я на этот раз?..»
Вокруг было темно, словно я угодил в ловушку из плотной ткани.
К счастью, в форме щенка мне уже не раз доводилось застревать под одеялом — я знал: главное — идти вперёд, и рано или поздно найдётся выход. Пошатываясь от похмелья, я двинулся вперёд и, наконец, выбрался наружу.
Тяв...
Оказалось, я вылез из воротника белой футболки с длинными рукавами, надетой на Юн Чиёна.
Устав, я высунул наружу только голову — крошечную, размером с картошку, — и без сил завалился на бок. Приподняв голову, я уставился на крепкую шею Юн Чиёна, время от времени подрагивая всем своим пушистым телом.
Увидев его, я начал смутно вспоминать события прошлой ночи.
«Что я ему вчера наговорил?..»
К несчастью, я не относился к тем счастливчикам, у кого алкоголь напрочь стирает память. Стоило запустить мысли в обратный ход — и перед глазами один за другим всплывали эпизоды моих жалких выходок.
Кажется, я тёрся щекой о его грудь от одного только удовольствия, нёс какую-то околесицу… а потом и вовсе разрыдался, уткнувшись в него. Для гордого бойцовского пса — стыд и позор.
Не веря в случившееся, я с силой забарабанил лапами по футболке Юн Чиёна, будто по одеялу.
«Ууух, башка раскалывается...»
Но стоило чуть поворочаться, как похмелье накрыло новой волной. От резкой боли я заскулил и безвольно плюхнулся обратно.
Как бы мне ни хотелось это признавать, я плохо переносил алкоголь. Похмелье било больно и безжалостно. Больше всего сейчас хотелось просто остаться лежать на шее Юн Чиёна и заснуть, но живот крутило так сильно, что о сне можно было только мечтать.
В конце концов, медленно перебирая лапами, я выбрался из-под одежды и забрался на подушку.
В спальне тускло горел ночник, и я мог разглядеть Юн Чиёна — того самого, кто становился похожим на ангела только тогда, когда спал.
Пошатываясь, я ткнулся маленьким, словно каштан, носом прямо в его веко и слабо пробормотал:
«Юн Чиён... Мне больно...»
Сказав это, я сам удивился.
Это был первый раз после мамы, когда я вслух признался кому-то, что мне больно.
В казино стоило только заикнуться о слабости — и сразу следовали насмешки или окрики: мол, бойцовская собака должна терпеть. Я быстро научился глушить в себе любые такие чувства.
Наверное, потому что накануне я раскрылся перед Юн Чиёном, показал ему себя в самом жалком виде, сейчас говорить о своей боли оказалось не так уж трудно.
К тому же, будучи в облике щенка, я знал: он меня всё равно не поймёт. Это немного успокаивало.
Раз уж на то пошло, я набрался ещё чуть-чуть храбрости и пробормотал:
«Мне... очень плохо... живот болит...»
Так странно. Чем больше я говорил, тем сильнее внутри поднималась горячая волна.
Осознание того, что теперь рядом есть кто-то, кому можно довериться, переплеталось с обидой, которую я таскал в себе все эти годы, — и это странное тепло распирало грудь.
И, как ни странно, одного лишь факта, что теперь есть с кем говорить, оказалось достаточно, чтобы почувствовать себя хоть немного лучше.
Прижав маленькую голову к щеке Юн Чиёна, я попытался снова принять человеческий облик — чтобы хотя бы подняться и попить воды.
В этот момент Юн Чиён дёрнул бровями.
От удивления мои сонные глаза тут же распахнулись.
Вдруг Юн Чиён резко поднялся.
Сонный, растрёпанный, он, охрипшим низким голосом, впопыхах спросил:
— Тебе плохо?
«А...?»
Я даже не успел толком испугаться, как Юн Чиён тяжело вздохнул, наклонился ко мне и мягко почесал меня за щёчку.
— Это всё потому, что ты вчера пил...
«...»
— Ну вот зачем щеночку пить-то было?
Даже слушая эти упрёки, я только смотрел на него круглыми глазами.
Меня поразило: он понял, что я сказал, когда жаловался на боль.
И пусть для кого-то это могло быть пустяком — для меня такие моменты всегда становились настоящим событием.
«...Как он понял?»
Смотря на Юн Чиёна, я тихонько обратился обратно в человека.
Взяв телефон с прикроватной тумбочки, он начал что-то заказывать. Просил принести мёд с водой и суп — всё, что обычно помогает при похмелье.
Я, уставившись на его широкую спину, бездумно слушал обрывки разговора.
«Это для господина?» — спросили на другом конце.
«Ах, неужели вы провели ночь за выпивкой с любимым человеком? Очень хорошо, тогда мы всё подготовим».
Судя по голосу, человек был знакомым сотрудником — даже несмотря на раннее утро, он принимал заказ с лёгкой заботой в тоне.
Это почему-то сильно тронуло меня.
«Он хорошо ко мне относится даже когда я не в облике щенка...»
Лёжа, я, охваченный странной щекочущей радостью, мягко покусывал и перебирал руками пушистый чёрный волчий хвост Юн Чиёна.
Теперь мы оба находились в полуобращённом состоянии, и это уже не казалось странным — напротив, ощущалось так, будто мы и правда были парой.
В этот момент Юн Чиён закончил разговор, повернулся ко мне и, криво усмехнувшись, спросил:
— Ты меня соблазняешь?
— ...Молчал бы — уже бы почти соблазнил меня.
— А кто первым полез к моему хвосту, мм?
— Эх...
Лёжа, я недовольно надулся и отбросил в сторону хвост Юн Чиёна.
Но чёрный хвост тут же вернулся, мягко обвился и коснулся моего покрасневшего лица.
Апчхи! От щекотки я чихнул и отвернулся, чувствуя, как кончики ушей заливаются жаром.
Мне самому было трудно поверить, что я только что сделал то, что обычно делают только влюблённые.
У зверолюдей чувствительность хвоста была похожа на чувствительность ушей: если резко дёрнуть — больно, неприятно, словно по уху шлёпнули.
Но если хвост гладить или нежно прикусывать — это уже имело сексуальный подтекст.
Поэтому трогать чужой хвост среди зверолюдей считалось флиртом или заигрыванием между влюблёнными.
Это было естественно: хвост начинался чуть выше ягодиц, а у многих, как и у меня, он был ещё и эрогенной зоной.
И всё же... сейчас мы трогали хвосты друг друга так непринуждённо, будто это было чем-то обыденным.
Мне всё ещё казалось это немного странным, но я без сопротивления вложил руку в ладонь Юн Чиёна, который помог мне подняться.
Юн Чиён, всё ещё сонный, тёрся носом о мою шею, будто жалуясь, и одновременно ладонью гладил мою худую спину. От этих нежных прикосновений у меня дрогнули губы.
И я, вдруг осмелев, почти шёпотом спросил:
— Но ты... как вообще понял, что я тогда сказал?
— Выучил. У Ёнбе... — ответил Юн Чиён ленивым, сиплым от сна голосом.
Похоже, он плохо переносил пробуждение, поэтому и выглядел таким расслабленным.
И всё же меня удивляло, что он вообще проснулся.
Я хорошо помнил: в прошлый раз Юн Чиён спал так крепко, что даже не узнал о моём побеге.
Тёплое дыхание Юн Чиёна то и дело касалось моей шеи, и от этого щекочущего прикосновения мои белые уши нервно дёргались. Я продолжил:
— Когда успел выучить?
Юн Чиён, уже поднявшись с постели, накинул на меня мягкий халат и, будто между делом, ответил:
— Стало интересно, что щеночек бормочет, когда ему больно. Вот и спросил, да выучил.
— …
Почему-то я почувствовал, будто мою самую уязвимую сторону только что раскрыли.
И в то же время подумал: зачем я вообще пытался прятать свою слабость от Юн Чиёна, если он уже давно стал для меня своим.
Может быть, я просто сам не заметил, как давно начал на него опираться.
Тем временем Юн Чиён пододвинул столик прямо передо мной.
Я удивился: зачем он уже собирается накрывать на стол? Но в этот момент служащий принёс первым делом мёд с водой.
Пока я пил и успокаивал расстроенный желудок, мне сервировали простую еду: пряный суп с проростками, тёплый рис и несколько лёгких блюд.
Меня удивляло, как быстро здесь могли накрыть стол независимо от времени суток.
Я думал, что на этом всё, но Юн Чиён вдруг усадил меня на край кровати, обнял и, всё такой же взъерошенный, взял в руки ложку, явно намереваясь кормить меня сам.
Кормит и обнимает. Всё точно так же, как тогда, когда я был щенком...
— Отпусти. Я сам могу есть.
— Ну-ка, ааа.
— Я же сам... эх, ааа.
Я попытался выхватить у него ложку, но быстро сдался.
Это начинало раздражать, но руки у Юн Чиёна были длиннее, и в таких перепалках я всегда проигрывал.
В конце концов я просто сидел, молча принимая еду. Всё равно — я уже привык к тому, чтобы он меня кормил.
Руки Юн Чиёна, такие мягкие и заботливые, ничуть не изменились с тех пор, как я был в щенячьем обличье.
Действительно, это была самая настоящая забота — та, что бывает только между влюблёнными.
И вдруг, посреди этого странно уютного момента, я поймал себя на мысли: а имею ли я право принимать всё это?
Хотя принято считать, что важнее всего — намерение дарящего, сейчас я хотел хотя бы немного отплатить ему за всё, что получил.
Но мои собственные чувства казались мне слишком ничтожными, поэтому я хотел выразить их через действия.
— ...Эй. Юн Чиён.
Я крепко схватил его руку, ту самую, что обнимала меня за талию.
Его ладонь была почти вдвое больше моей, но, как всегда, Юн Чиён без сопротивления позволил мне переплести наши пальцы.
Я съел ещё ложку супа и почувствовал, как боль в желудке понемногу отступает.
А вместе с ней постепенно прояснялись и мысли.
На смену прежней мягкости я поднял голову уже с куда более серьёзным выражением лица и сказал:
— В любом случае... даже если ты тогда подобрал меня с каким-то грязным умыслом, ты всё равно мой спаситель.
— С чего это вдруг — подобрать с улицы раненого щенка считается грязным умыслом? — легко рассмеялся Юн Чиён, нисколько не обижаясь.
Я снова принял ложку с тёплым бульоном и, с ещё большей серьёзностью в голосе, продолжил:
— Как бы ты хотел, чтобы я себя вёл на встрече семей?
— А зачем вообще заранее что-то подстраивать?
— Как зачем...
На его беззаботный тон я поднял на него глаза снизу вверх и, будто напоминая, сказал:
— Ты ведь враждуешь с лидером клана.
— Умница, —пробормотал Юн Чиён хриплым голосом, целуя меня в волосы.
Похоже, он всё ещё не до конца проснулся: его серые глаза лениво приоткрылись, и первым делом он начал нести чушь:
— Просто будь собой. Веди себя так, будто без ума от меня.
— Такого никогда не было.
— Всегда так было.
Что за тип... Может, он и с другими щенками там встречается?
Я нахмурился и машинально почесал шею.
Тем не менее я примерно понимал, с какими мыслями Юн Чиён это сказал, поэтому серьёзных недоразумений не возникло.
Я и сам знал: что бы я ни вытворял в облике щенка, Юн Чиён всё равно был от меня без ума.
В этот момент он спросил:
— Малыш. Тебе это в тягость?
— ...Есть немного.
— Тогда можешь вообще не идти на встречу.
— Чего?
Мы уже так далеко зашли, а он вдруг несёт такую чушь?
Я нахмурился, недоумевая, и переспросил.
Но Юн Чиён, даже видя мою реакцию, спокойно вытер салфеткой каплю супа, которую я пролил, и безмятежно добавил:
— В любом случае я там ради предупреждения.
— О чём ты говоришь?
— Хм...
Юн Чиён слегка улыбнулся и посмотрел на меня сверху вниз.
В спальне, освещённой только ночником, царил полумрак; тени ложились густо, и на этом фоне особенно выделялись его серые глаза и какая-то странная, отстранённая улыбка.
Мне всегда казалось, что, когда Юн Чиён делает такое лицо, значит, в глубине души он на что-то зол.
— Ты — любимый человек, которого я ценю настолько сильно, что даже привёл на встречу с семьями. Так что это будет что-то вроде предупреждения: не лезьте.
— …
Я и не подозревал, что у Юн Чиёна был ещё и такой расчёт. Я-то думал, что мы пришли сюда только для того, чтобы проверить, не связан ли кто-то вроде Пак Гонтэ с людьми главы клана.
Оказывается, у Юн Чиёна были и свои собственные намерения.
Это внутренне удивило меня.
Я вдруг подумал, что, возможно, самая пугающая черта Юн Чиёна — это то, как за его беззаботной, небрежной оболочкой скрывается холодный расчёт.
Хотя, возможно, только я один видел его настолько простым и уязвимым.
В этот момент Юн Чиён, словно проговаривая мысли вслух, пробормотал:
— Но теперь, когда я думаю о том, что предстоит показать тебя семье... кажется, я начинаю об этом жалеть.
— ...Почему?
— Просто хотел показывать тебе только свои хорошие стороны.
С этими словами Юн Чиён крепко обнял меня сзади.
Моя тощая фигура полностью утонула в его широкой груди.
Я, всё ещё мучимый похмельной болью, нахмурился и упёрся руками в его тяжёлые, словно камень, руки. Но он упрямо не отпускал меня, словно не хотел расставаться, и его шёпот звучал почти жалобно:
— Хочу, чтобы ты и дальше видел во мне только хорошее...
— Когда это ты мне хорошие стороны показывал? — проворчал я, но всё равно тихонько обхватил его руку.
Похоже, я начинал понимать, почему он так говорит.
Наверное, завтра на встрече его родня начнёт давить на Юн Чиёна из-за меня.
Я прекрасно понимал, что тёплого приёма ждать не стоит, но всё равно не мог смириться с мыслью, что Юн Чиён будет стоять перед ними один против всех.
Странно, но сама эта мысль вызывала у меня злость — такую, будто несправедливость происходила не с ним, а со мной.
Зная его обстоятельства и чувствуя себя частью его стаи, я не мог этого принять.
«Я ведь смог понять даже, что такое феромоновый шок...»
За всё это время, наблюдая за Юн Чиёном, я многое осознал. Он умел наслаждаться искусством и любил в себе эту сторону. Но, по крайней мере, свою изначальную натуру — ту, что теряла контроль из-за феромонового шока, — он, казалось, ненавидел.
Он всегда насторожённо относился к собственному сознанию и жил в состоянии тревоги.
Мне стало жаль его, и я долго сидел, прижавшись к его молчаливой груди.
— ...Юн Чиён.
Когда я доел еду, то заговорил, будто давая себе клятву:
— Что бы там ни говорили люди со стороны главы, я буду верить только тому, что видел сам.
— Правда?
— ...Да.
За спиной раздался лёгкий смешок Юн Чиёна — приглушённый и немного шершавый.
Похоже, он подумал, что я просто бросаюсь красивыми фразами, чтобы его успокоить.
Но я был серьёзен.
Крепко сжав его руку, я твёрдо сказал:
— Настоящий боевой пёс не отказывается от своих слов.
_____________
Перевод: impromptu