Не тронь пёсика! – том 2, глава 30
impromptu
Когда я вышел оттуда, настроение было хуже некуда.
После встреч с семьёй так всегда — будто натыкаешься на тупик в собственной жизни. Всё внутри сжимается, как при встрече с врагом, которого не одолеть, сколько ни пытайся.
Да, меня растили как надзирателя, но я ведь всё равно волк по крови. Для нас семья — это не просто слово. И сколько бы раз я ни сталкивался с их презрением и недоверием, привыкнуть к этому так и не смог.
«Хочу увидеть Хисона...»
В такие минуты особенно остро тянет к нему.
Даже просто видеть, что он меня не боится — уже успокаивает.
А ведь он — первый, кому я отдал всего себя. Белый, круглый комочек... Одним своим существованием он заставляет моё сердце сжиматься и таять одновременно.
И по пути я наткнулся на него раньше, чем рассчитывал. Хисон сидел на корточках у двери флигеля, вдыхая холодный воздух. Что-то бормотал про чёрного дикого волка — мол, тот напоминает ему меня.
— Прям как Юн Чиён...
— ...?
— От тебя тоже веет чем-то... неприятным.
Члены организации стояли чуть поодаль, будто охраняя его. Новая одежда, которую я ему дал, висела на плечах кое-как. Я не удержался от смеха и медленно подошёл — даже в этом виде он был чертовски очарователен.
В этот момент Хисон шатко поднялся. Похоже, почувствовал чьё-то присутствие. Обернулся — и наши взгляды пересеклись.
Его чёрные глаза сузились. Он узнал меня.
— А, Юн Чиён.
— Малыш?
В его движениях не было прежней лёгкости. Шаткая походка, небрежная улыбка — всё в нём выглядело подозрительно. Что-то было не так. Я остановился в нескольких шагах и просто смотрел на него.
Он посмотрел на меня рассеянно и вдруг усмехнулся:
— Юн Чиён. Даже имя у тебя дурацкое.
А потом, спотыкаясь, бросился ко мне. Маленькое тело впечаталось в грудь, и вместе с запахом мыла в нос ударил алкоголь. Я не двинулся с места — просто обнял его, закутав в пальто.
Он уткнулся лбом в меня, поднял взгляд — его чёрные глаза блестели. Щёки раскраснелись от выпитого.
— Почему ты пришёл так поздно?.. В последнее время ты всё время оставляешь меня одного.
— М-м… щеночек ждал меня?
— Не ждал.
Слова прозвучали резко, почти грубо, но за спиной хвост дёрнулся так стремительно, будто вот-вот взмоет вверх. Я не сдержал смех — сцена была настолько милая, что не знал, куда деваться. Эта дерзкая, сбивающая с толку притягательность… И хвост — совершенно не умеющий прятать чувства. Такой сладкий, что хотелось укусить.
— Сказал же — не ждал.
— Говоришь, не ждал, а сам весь сияешь.
— Что ты несёшь...
Он снова что-то буркнул и ещё крепче прижался щекой. Когда я провёл ладонью по его голове, мягкие ушки дрогнули и чуть прижались — будто просили: «ещё погладь».
Но даже это тепло пришлось отложить. Я столько времени возился с его здоровьем, выстраивал рацион — и вот, всё коту под хвост. Сдержав раздражённую улыбку, я обвёл холодным взглядом окружающих.
— …Кто дал щенку выпить?
Члены организации напряглись разом, словно застыл воздух. Никто не ответил. В помещении, где не было слышно даже дыхания, единственное, что продолжало двигаться — это белый хвост, всё так же беспокойно колеблющийся из стороны в сторону.
Похоже, Хисон всё-таки почувствовал, что что-то не так — заговорил, язык уже слегка заплетался от выпитого:
— Я сам выпил. Ну и что? Ты тоже хочешь?
Недоразумение разрешилось быстро. Даже подчинённый, стоявший за его спиной, не шелохнулся — молча признал, что всё так и было.
Поняв, в чём дело, я будто по щелчку переключился — ни злости, ни раздражения. Только обнял Хисона крепче, положив ладонь ему на затылок.
Бросил через плечо короткое: «Хорошо сработали», — и дал знак уходить. Те, не скрывая облегчения, тут же испарились. Теперь, когда резкий запах феромонов развеялся, мы наконец остались одни.
Я тихо вздохнул и поднял его на руки. Несмотря на щедрые порции с креветками в последнее время, он всё ещё казался удивительно лёгким. Я не подал вида, что это заметил — слишком хорошо знал, какой упрямый у меня бойцовый щенок. Только мягко спросил:
— А нашему щеночку ведь пить нельзя...
— Это с какого перепугу? Мы, псы, тоже можем пить.
— Я не про это. Твоё тело ещё не до конца восстановилось.
У меня была своя причина, почему я так дотошно следил за рационом Хисона всё это время.
Не просто так, будто в шутку, я твердил, что ему нельзя ни алкоголь, ни даже горячий шоколад.
У него и без того были проблемы с пищеварением. А когда он только оказался у меня, иногда вскакивал среди ночи — будто из кошмара, судорожно хватал воздух и начинал рвать, задыхаясь.
Я один тогда сходил с ума от страха, что это крошечное существо, не больше кулака, однажды просто не справится.
А теперь он, впервые за долгое время выпив, выглядел возбуждённым.
— Бойцовая собака должна уметь пить с удовольствием — в любое время!
Слушая эту пьяную браваду, я с трудом сдерживал смех и просто поцеловал его в макушку.
Может, это потому, что его вырастили бойцовые псы. А может, он с самого начала был таким — грубым по натуре.
Игрушки он не разглядывал, а атаковал, как будто это добыча. Правда, потом валялся рядом и грыз. Из спорта признавал только боевые искусства, из фильмов — одни боевики и триллеры. Всё, что касалось чувств, почему-то всегда выпадало мне.
Я просто сидел и таял, глядя, как он вскакивает с места, следя за боем на экране, будто сам участвует.
— Я ведь сегодня не собирался тебя укладывать... Хотя, может, уложить пораньше?
Я было собирался отчитать его за то, что он пил, но стоило взглянуть на ясное, расслабленное лицо Хисона — и всё раздражение куда-то исчезло.
Зайдя в дом, я уложил на кровать самого кругленького бойцового щенка на свете.
Похоже, одеяло ему понравилось: он перекатился на живот и замахал белым хвостом, который выбился из-под пояса штанов.
Глядя на это, казалось, что он совсем не меняется — ни в человеческом облике, ни в зверином.
— Наклюкался — и даже парня своего не узнаёт.
Я лёгким движением шлёпнул Хисона по ягодице. Он зарычал в ответ и обернулся с оскалом, но на этом всё и закончилось.
Я начал снимать с него носки, один за другим.
После всех этих вызывающих головную боль феромонов мне хотелось только одного — почувствовать чистый, естественный запах Хисона.
Видимо, опьянение делало своё дело, потому что он начал спрашивать то, о чём обычно молчал.
— Эй... Юн Чиён. Почему ты всё время так хорошо ко мне относишься?
— А что? Я же твой парень. Не могу даже носки тебе снять?
— Что за бред... Мы вообще-то не обсуждали, что у нас отношения.
Он проворчал, перевернулся на бок, а потом улёгся на спину, уставившись в потолок. Щёки раскраснелись от выпитого — выглядел он недовольным.
Я тихо усмехнулся — сдержаться было невозможно. А в следующую секунду склонился над ним, навис сверху, лицом к лицу.
Я наклонился ближе и почти шёпотом спросил:
— Ах… так нашему щеночку, оказывается, нужен был постепенный подход?
— Ха-а...
Хисон скосил глаза в сторону, явно устав от моих слов. Взгляд был ленивый, как будто даже отвечать уже не хотелось.
Но для меня этого было достаточно. В этом молчаливом жесте я всё равно услышал нужный ответ — будто он и правда считал, что всё должно происходить медленно, шаг за шагом.
И словно подтверждая это, он вдруг тихо прижался щекой к моей руке, лежавшей рядом.
Он замолчал на пару секунд, крепко зажмурился — и пробормотал, почти неразборчиво:
— Это… странно...
— Что именно?
— Я… с самого начала… не понимаю, почему ты меня любишь.
Я был так счастлив, что едва не терял голову. Как только услышал его слова, сжал коренные зубы, чтобы не расплыться в глупой, до боли радостной улыбке. От такой я бы точно мог умереть от счастья.
Но отвечать не стал. Нарочно. Хисон, наконец-то, начал показывать, что я ему небезразличен — по-своему, ворча, ёрзая. И если бы я, как обычно, съехал в шутку… я мог бы всё испортить.
Я просто ждал. Хотел, чтобы он сам всё сказал. Сам осознал.
— Я ведь до этого показывал тебе только самое паршивое в себе.
Так ты всё-таки понимал. Я снова подумал: он у меня и правда умный. Даже в самокритику может.
Не зная, что я думаю, Хисон с закрытыми глазами продолжил бормотать, неосознанно постукивая рукой по кровати:
— До того, как мы вообще узнали друг друга… сначала — фишками в рожу Квон Кихёку… Потом — с тобой: первое, что сделал — в морду дал. После того, как обратился в человека — сбежал из дома, полез ссориться с Ян Хечаном.
— …
— Я ведь по-другому и не умею. Всю жизнь как бойцовая собака жил… Так почему ты меня любишь?
— Похоже, меня всё-таки тянет на плохишей.
Я сказал это вполне серьёзно, но Хисон посмотрел на меня с недовольной миной и прищурился. В его взгляде, устремлённом вверх — на меня, сидящего на нём, — сквозили раздражение и лёгкое презрение. Но он не стал отталкивать, не сбежал, просто тяжело вздохнул, будто под градусом.
— Ясно. Больше так себя вести не буду.
Я быстро уловил перемену в настроении. Если он хочет по-настоящему поговорить, глупо продолжать дурачиться.
Я обнял его крепко, прижал к себе. Могло бы показаться, что ему тесно, но он даже не попытался отстраниться — наоборот, спокойно обвил меня за талию. Казалось, ему было спокойно в этих объятиях: его рука мягко скользила по моей спине.
Покусывая его за ухо, я прошептал:
— Мы ведь впервые встретились в коридоре казино, помнишь?
— В коридоре?.. А-а... да...
Хисон отозвался без особого интереса. Казалось, он был пьян не только от выпитого, но и от какого-то внутреннего покоя — будто вот-вот уснёт.
Я аккуратно поправил ему волосы и тихо сказал:
— У меня сильная волчья кровь. Уже несколько лет я толком не могу сдерживать феромоны. Даже в человеческом облике я слишком остро их ощущаю…
Я говорил хрипловато, но спокойно. На его чёрных волосах едва заметно дрогнули щенячьи ушки. Мой голос его всегда успокаивал. Если бы не смысл сказанного.
— И вот однажды я встретил зверочеловека, от которого исходил только мягкий запах тела...
— ...Запах щенка? *
[Здесь использовалось 꼬순내 – сленговое выражение, которое дословно можно перевести как «запах детёныша». Им описывают приятный молочный аромат, ассоциирующийся с маленькими детьми (молоко, чистая кожа, шампунь, детская присыпка) или щенками. Употребляется, чтобы подчеркнуть нежность и умиление]
— Да, он самый.
— Щенка...
Хисон пробормотал в ответ — будто совсем не понял, о чём речь. Возможно, он и правда даже представить себе не мог, какой у него запах.
А я — я был другим. Во мне эта волчья кровь кипела слишком сильно.
— Живя среди зверолюдей, где каждый второй заливается тяжёлым парфюмом, я всерьёз думал, что сойду с ума от феромонового шока. Всё могло закончиться тем, что я их перебью, а потом и на себя руки наложу…
Я поднял голову. В моих тёплых объятиях сидел Хисон с чуть расслабившимся выражением лица. Он был немного рассеян, но слушал внимательно, почти сосредоточенно. Это выглядело до нелепого прелестно. Под одеялом что-то суетливо зашуршало — скорее всего, хвост.
Я скользнул пальцами по его щенячьим ушам и чуть улыбнулся.
— Вот так я и встретил своего щеночка.
— ... Ну ты и сказанул…
Хисон с недоумением отвернулся. Но даже тогда я выглядел вполне довольным — лениво покусывал его пальцы. Чёрные волчьи уши торчали над головой, в серых глазах таилась едва заметная улыбка. Даже губы — с приподнятыми от счастья уголками — были точно такими же, как в тот самый момент, когда я смотрел на Хисона так, будто собирался съесть его целиком.
Но Хисону явно что-то не нравилось. Он лежал обессиленный, чуть отдёрнул руку, которую я лениво покусывал, и отвернулся.
— Просто… ты ведь родился с телом, которое отвергает всех остальных зверолюдей...
— Кажется, я и правда родился, чтобы любить только щеночка.
— ...Чокнутый.
Сказанное прозвучало резко, но его сложенные щенячьи ушки дрогнули. Хисон будто пытался скрыть выражение лица — и снова глубоко уткнулся лицом в моё плечо.
Я всё же успел заметить: кончики ушей покраснели. До этого они были, как всегда, белоснежными — значит, точно не от алкоголя.
Сдерживая улыбку, я будто невзначай сказал:
— Ты же и сам знаешь — кроме тебя мне никто не нужен.
— ...
Ответа не последовало. Даже звук шуршащего под одеялом хвоста стих.
Что-то пошло не так. Улыбка медленно сползла с моего лица.
— Малыш?
— Эй... ты...
Хисон замялся. Казалось, он хотел что-то сказать, но не решался. Непривычно растерянный, почти уязвимый — и от этого мне становилось только тревожнее. Я чуть приподнялся, чтобы заглянуть ему в лицо.
Его взгляд, ещё недавно яркий, подогретый алкоголем, изменился. Теперь в глазах стояла влага, и в них появилось странное спокойствие — тусклое, будто потушенное. Я наклонился ближе, и на секунду он встретился со мной взглядом. Но сразу же отвёл глаза и пробормотал:
— ...Ничего. Забей.
— …
Я уже видел этот взгляд. Не раз. После того как Пак Гонтэ его предал, Хисон смотрел точно так же — с этими потухшими, тяжёлыми глазами, полными печали. Тогда он тоже не мог ничего сказать. Только молча отталкивал меня, даже когда я пытался его поддержать.
— ... Я… не верю подобным словам.
— Почему?
— Я...
Каждый раз, когда Хисон прятал свои чувства, у меня внутри всё сжималось. Это было как смотреть на щенка, забившегося в угол от страха. Протянешь руку — и он тут же огрызается, настораживается. Но я знал: за всей этой настороженностью он больше всего на свете хотел тепла и любви.
Ради него я просто ждал. Молча. Мягко провёл ладонью по его щеке — так, чтобы он понял: всё в порядке. Говори, если хочешь.
Как и следовало ожидать, ему нужно было время.
Я молчал. А он, не в силах даже поднять на меня глаза, всё-таки заговорил — неуверенно, сдержанно:
— Пак Гонтэ… он тоже сначала был добр ко мне.
— …
— Он тоже говорил, что я — единственный, кто у него есть. Как семья.
Голос предательски дрогнул. Щенячьи ушки бессильно обвисли, лицо напряглось — будто ещё чуть-чуть, и он не выдержит.
— Но после того, как начал встречаться с красивой нуной, он изменился...
— …
— А ты... откуда мне знать, что с тобой не будет так же?
— …
Я молча смотрел на Хисона. Взгляд был спокойным, но тяжёлым.
Я чувствовал перед ним вину. Знал, что для псовых, особенно бойцовых, верность стоит на первом месте. Поэтому предательство должно было стать для него особенно сильным ударом.
Может, я слишком торопил его. Не дал ему достаточно времени, чтобы он успел справиться с этой болью.
Я думал только о том, как удержать его рядом. Из-за феромонового шока, из-за страха быть покинутым… всё, что я делал, было про меня. И теперь я ясно видел, каким эгоистом был.
— Но... моногамия? Брак? Не смеши. Я, я... тебе не верю.
Слёзы застыли в его чёрных глазах. Он затаил дыхание, прикусил губу — весь его облик казался хрупким, готовым вот-вот сломаться.
Я знал: Хисон гордый. И всё же он сказал это вслух.
Было ясно: эта боль пустила в нём корни давно — с тех пор, как его дважды предали.
И от этого моё сердце сжималось — до самой рези.
Я был готов ждать столько, сколько нужно. Пока у Хисона не появится доверие — настоящее, не вынужденное.
Я снова наклонился ближе и прошептал:
— Можешь не верить сейчас. Поверь, когда сам захочешь.
— ...
— Я делаю это по собственной воле. Так что не переживай.
На эти слова из глаз Хисона, в конце концов, потекли слёзы.
Я нарочно смотрел спокойно, с теплотой — чтобы не спугнуть. Просто смотрел на него взглядом, полным любви.
— Ты… бесишь…
Слёз было слишком много, и он даже не пытался их сдержать. Вместо этого снова уткнулся лицом в моё плечо и тихо всхлипнул.
— Хныык…
— …
Я тихо обнял Хисона.
До сих пор я думал только о себе — о боли, вызванной феромоновым шоком, о страхе потерять. И совсем не замечал, что Хисон тоже ранен.
Когда это наконец дошло до меня, было уже поздно. Стыд стал почти невыносимым.
Сквозь сдавленные рыдания, всхлипывая, он заговорил:
— То, что мама с папой меня бросили — это ничего. Я тогда был слабым, больным…
— …
— Но в этот раз… ведь не так. Я правда... очень старался. Я пытался быть полезным. Изо всех сил…
А потом, будто не желая больше показывать свою уязвимость, Хисон обратился в щенка.
Из-под аккуратно сшитой новой одежды показалась небольшая выпуклость — с кулак размером.
Он долго не показывался. Тогда я осторожно приподнял ткань и достал его.
Он плакал.
Даже когда я бережно поднял его, он бессильно обмяк у меня в ладони, а из его больших глаз продолжали катиться слёзы, сливаясь в тонкую прозрачную дорожку.
— Ха...
Тяжело вздохнув, я лёг и прижал щенка ко лбу. Что могло так до слёз ранить это крошечное существо?
Казалось, у меня самого в груди поднимался тяжёлый ком.
Хисон всё ещё был совсем юным. Но уже дважды пережил предательство.
Я помнил его — того, кто сидел один в пустом доме, куда никто не приходил. И того, кто, даже после предательства брата, всё равно продолжал звать только его.
Теперь, глядя на его слёзы, я впервые в жизни ощущал сожаление — чувство, которого раньше во мне не было.
— Пак Гонтэ… я и правда хочу убить этого ублюдка...
Если бы я тогда оказался рядом. Если бы тогда разобрался с Пак Гонтэ...
Бесполезные, бесконечные мысли терзали меня.
Я со вздохом вытер слёзы с мордочки. Хисон, горько всхлипывая, отвернулся к стене и завыл.
Слабый, тоскливый вой глухо разнёсся по комнате.
Я остался рядом. Не мешал. Пусть воет столько, сколько нужно.
Пока не наплачется вдоволь. Пока не устанет и не уснёт.
В ту ночь он впервые сам залез ко мне под одежду и уснул там.
Даже не подозревая о боли, которую принесёт следующий день.
_____________
Перевод: impromptu