Не тронь пёсика! – том 2, глава 29
impromptu
Родовое поместье клана волков было ханоком * гигантских масштабов.
[Ханок – традиционный корейский дом]
Позади высилась гора, а перед ним раскинулся просторный двор.
Издали можно было принять его за небольшую деревню — настолько обширной казалась территория. Но стоило подойти ближе, и становилось ясно: всё это — один большой комплекс, обнесённый каменной оградой.
По своим масштабам поместье напоминало замок. Но больше всего поражало другое: во дворе, окружённом сравнительно невысокой стеной, свободно разгуливала стая диких волков.
Только разведчиков, тех самых волков, что сейчас стояли передо мной, было больше десятка.
Я с нескрываемым изумлением следил за ними, пока они неторопливо описывали круги неподалёку.
— А их вообще можно так выпускать?
— Всё под контролем.
— Но стена ведь низкая. Вдруг рванут в горы и наделают бед?
Ответ прозвучал неожиданно спокойно. Юн Чиён лишь кивнул в сторону горы за домом:
— Эта гора тоже часть поместья. Так что не переживай.
— …
— Пока у стаи есть вожак, они не покинут свою территорию. Если появится чужак — атакуют без колебаний.
— Вы, волки, правда странные… — пробормотал я, незаметно придвигаясь ближе к Юн Чиёну.
Волки, медленно сокращая дистанцию, разглядывали меня снизу вверх с настороженным любопытством. К счастью, в их взгляде пока не было агрессии — только интерес.
Но неожиданность пришла с другой стороны. Юн Чиён вдруг наклонился и слегка укусил меня за тыльную сторону ладони.
— Ч-что ты творишь?! — вскрикнул я, отшатнувшись.
Это не было больно, но, чёрт возьми, страшно — ещё бы, когда тебя кусает сам Юн Чиён.
Он, словно ничего не случилось, взял меня за руку и направил её к волку, что подошёл ближе других.
— Если подойдёт волк высокого ранга, дай ему понюхать. Тогда он тебя не тронет.
— Ах.
Крупнейший из волков осторожно понюхал тыльную сторону моей ладони. Его настороженность постепенно улетучивалась, и теперь в его взгляде не было ни тени враждебности. Он опустил хвост и голову, демонстрируя спокойствие и принятие.
Затем он двинулся вперёд — словно показывая путь.
Я внутренне оживился от такого способа установления контакта. Оказалось, волки вовсе не такие свирепые, какими я их себе представлял. Напротив — они окружили меня со всех сторон, будто оберегая.
В сопровождении надёжной стаи я, заметно приободрившись, направился вместе с Юн Чиёном к отдельному зданию.
Дом стоял у самой реки, в живописном месте, откуда открывался впечатляющий вид на заснеженную гору.
Добравшись до места, Юн Чиён обнял меня и сказал:
— Предводитель клана придёт завтра, так что сегодня переночуешь здесь. Ты не против?
— Мне всё равно… Но мы вдвоём будем жить в таком большом доме?
— Конечно.
— Вау…
Я с восхищением смотрел на тихий, уютный ханок. Целый дом — только для нас с Юн Чиёном. А ещё — горячие источники прямо на территории. Это меня окончательно сразило. Я-то представлял себе "волчье логово" мрачным и неприветливым местом, а тут — настоящая роскошь. Двухэтажный дом казался мне чем-то невероятным, и я не мог оторваться: с интересом разглядывал каждую мелочь.
Юн Чиён, глядя на меня с едва скрываемым внутренним сопротивлением, всё же заговорил:
— Я только поздороваюсь с матерью. Скоро вернусь.
— Ну если собрался — иди уж быстрее.
Я и не подумал отвлекаться — продолжил с энтузиазмом исследовать коллекцию дорогих чайных пакетиков. Мне нравились новые запахи, и я нюхал каждый, вдыхая аромат с искренним удовольствием. Моё лицо, обычно хмурое, сейчас оживилось, как будто каждый запах открывал целый мир. Белый хвост позади радостно покачивался. Глядя на меня, Юн Чиён подумал, что такие поездки нужно устраивать чаще. Он хотел приоткрыть для меня большой мир — тому, кто может с неподдельным восторгом замирать даже перед ароматом нового чая.
Он ещё немного постоял рядом, наблюдая с тихой нежностью и лёгкой грустью. А потом — оставил возле меня людей из организации, выпрямился, и вышел. Его лицо вновь стало холодным — совсем другим, не тем, каким оно было рядом со мной.
Оставшись один в этом красивом доме, я испытал настоящий восторг.
Наконец-то — тишина, покой. Только я.
Я и не помнил, когда в последний раз у меня была возможность просто остаться наедине с собой. Для того, кто всегда любил одиночество, это было почти праздником. Хоть немного и не хватало Юн Чиёна рядом, я всё же искренне радовался этой редкой свободе.
«Может, выпить? Раз уж такой момент…»
Оглядевшись по сторонам, я с интересом направился к мини-бару. За спиной, как и прежде, держались двое из организации — не дальше пяти шагов. Ближе всех, конечно, Чи Ёнбэ, а остальные были расставлены по разным углам дома, настороженно наблюдая за мной.
Привыкнув к постоянной охране, я не стал заострять внимание — просто открыл бар и с интересом начал рассматривать содержимое. Мой взгляд зацепился за один небольшой тёмный флакон: выглядел крепким, основательным. Я провёл пальцем по этикетке — какой-то дорогой иностранный напиток с изящной надписью на английском. Достав ещё пару бутылок, я понял, что почти ни одно из названий мне не знакомо. Даже закуски рядом выглядели непривычно, словно из другого мира.
И вот я стоял, растерянный, не зная, что выбрать. Хотя мне казалось, что я знаю об алкоголе всё — спасибо работе в казино — оказалось, что на деле я знал далеко не всё. Только теперь я в полной мере понял: это действительно совсем другой мир.
А ведь я приехал сюда на встречу семей.
Пусть и неофициальную, но всё же — увидеть семью Юн Чиёна?
У нас с Юн Чиёном появился общий враг, но сейчас мне казалось, что всё стало куда сложнее. Глубже.
«...Неужели он и правда намерен придерживаться моногамии?»
Я не был уверен, распространяются ли законы волчьей верности на таких, как я. С другой стороны, зная Юн Чиёна, он вполне мог не следовать никаким правилам и жить, как сам считает нужным.
И чем дольше я думал о нём, тем сильнее росла растерянность.
Если подумать, наше знакомство с Юн Чиёном началось совсем не с лучшего. Он был тем самым типом, что вцепился в меня зубами, буквально вгрызался в плоть. В прямом смысле.
Но после нападения всё повернулось иначе. Он подобрал меня, израненного, не бросил. Мы начали жить вместе, и Юн Чиён с неожиданной заботой стал ухаживать за мной — лечил, следил за состоянием, оберегал. В каком-то смысле он стал для меня спасителем.
Хотя, если честно, в его поведении было слишком много странностей, которые заставляли сомневаться.
Когда я напрямую спросил, зачем он вообще обращается со мной как с питомцем, он ответил с абсолютной серьёзностью:
«Я с самого начала относился к тебе как к возлюбленному»
Просто абсурд. Щенка, которого он впервые увидел — да ещё и такого агрессивного — он растил как возлюбленного? Гораздо правдоподобнее звучало бы, если бы он сказал, что просто заинтересовался редким случаем — щенком без феромонов. Вот это я бы ещё понял.
«…Всё это похоже на чью-то странную шутку»
Я так и не смог понять, что творится у Юн Чиёна в голове. Он всё время смотрел на меня с той самой спокойной, чуть лукавой улыбкой. Наблюдал, будто изучал. А время от времени сходил с ума от желания прикасаться — прижимался губами ко всем частям тела. Наверное, именно потому, что от него исходили только эти странные, необъяснимые жесты привязанности, всё его поведение начинало казаться игрой.
Я усмехнулся сам себе — мысли у меня, конечно, странные.
«Забавно… мне выражают привязанность, а я из-за этого начинаю подозревать».
Он постоянно показывал, что я ему дорог. А я — всё сомневался, всё пытался найти подвох.
Если бы это услышал Пак Гонтэ, тот ублюдок, наверняка бы фыркнул: «Ты что, ведёшь себя так, будто тебя никогда не любили?»
Но я был из тех, кто склонен к недоверию в любом случае, независимо от того, как ко мне относятся.
Меня дважды выгоняли из стаи. После этого я стал тем, кто не может по-настоящему доверять. Тем, кто всё время ждёт, что его снова бросят. И не хочет, чтобы это повторилось. Никогда.
Конечно, теперь я верил Юн Чиёну. Верил, правда.
Но глубоко внутри время от времени всплывали мелкие сомнения.
И вот — в таком состоянии, с неуверенными чувствами и внутренней неразберихой — я приезжаю на встречу семей и размышляю о моногамии… Полный бред. Хотя бы начали с обычных отношений. Шаг за шагом. Как все нормальные люди.
«.......»
Но я боялся конца ещё до начала.
Всего несколько дней назад меня предал человек, которого я считал семьёй последние пять лет.
А ещё — все, кто приближались ко мне, в итоге менялись. Всегда.
Из-за внешности люди сами по себе что-то ожидали от меня. Сближались, решив заранее, каким я должен быть. А потом — только потому, что я не соответствовал их представлениям, не вёл себя «миленько» — некоторые даже позволяли себе поднять на меня руку. Теперь сама мысль о том, чтобы быть в одной группе с кем-то, вызывала отвращение.
Тук.
От накатившего, душного чувства я наугад вытащил из бара первую попавшуюся бутылку и поставил её на стол. Гладкий стеклянный бокал легко лёг в ладонь. Почти сразу Чи Ёнбэ, будто очнувшись, рванулся меня остановить.
— Это крепкий алкоголь. Вам нельзя.
— Я тоже умею пить. И буду.
На лице Чи Ёнбэ впервые промелькнуло удивление, но оно тут же исчезло, будто его и не было.
Я задумался: он что, всерьёз считал, что я и пить-то не умею? Но у меня не было ни сил, ни желания даже на это реагировать.
Я налил себе в бокал, проигнорировав его попытку вмешаться, и залпом осушил его. Обжигающий вкус сразу ударил в горло — внутри будто всё вспыхнуло.
После первого стакана я поднял голову. Лицо уже горело. В глазах, потемневших от смятения, металась целая буря.
Юн Чиён, причина всего этого хаоса в голове, казался ужасно раздражающим.
Но в то же время…
Я скучал по нему. Очень.
_____________
Спустя долгое время я вновь увидел брата и мать.
Она, как всегда, была рядом с ним — не выпускала из-под своего крыла — и они вышли мне навстречу вместе. Сопровождавшие их телохранители, выполнявшие и роль охраны, остались позади, не вмешиваясь.
Все, кто находились в помещении, как и прежде, не могли скрыть взглядов, полных страха перед надзирателем.
Мать, как и следовало ожидать, не подошла ближе, едва завидев меня в полузверином состоянии.
Мы сидели друг напротив друга — по разные стороны стола.
— Давно не виделись, Чиён-а. *
[Частица -а добавляется к имени при обращении к близкому человеку. В контексте матери, обращающейся к сыну, это подчёркивает семейную близость]
— Да.
Мать, сидевшая на противоположном конце стола, с трудом попыталась улыбнуться. Выражение у неё было такое, будто перед ней не родной сын, а какой-то чужой, неловкий в общении человек, с которым нужно держать дистанцию. Рядом с ней мой брат, Юн Чинён, тоже смотрел на меня настороженно — почти с отвращением.
Я же сидел спокойно, скрестив ноги, и не обращал на них внимания.
Но это не значило, что мне было всё равно.
С посторонними я мог не считаться — легко. Но то, что собственная мать, с которой меня в детстве насильно разлучили, теперь не знает, как себя со мной вести… это действительно задевало.
Я никогда не показывал, что чувствую. И сейчас тоже — просто сидел с усталым видом и избегал встречаться с ней взглядом.
Видимо, тишина стала слишком неловкой, и мать заговорила первой:
— Чиён-а, я слышала слухи.
— Слухи?
— Как надзиратель, ты, наверное, лучше всех понимаешь законы рода.
Я только пошевелил пальцами на колене и молча ждал продолжения. Уже тогда я знал, к чему она ведёт. Понимал, что ей не столько хотелось поговорить со мной, сколько сгладить возможный конфликт между мной и старшей сестрой — главой рода.
Именно поэтому я ничего не ждал. И не надеялся.
— Пора бы уже остановиться. Если женишься на полукровке, у тебя никогда не будет щенков.
— Мама. Правила есть правила. Он уже выбрал себе партнёра.
Брат вмешался, как будто по сценарию. Всё происходящее напоминало заранее отрепетированную постановку между ним и матерью — спор для галочки. Было ясно: он просто хотел удержать меня в рамках надзирателя, не дать перейти грань. А мать в любом случае в итоге подчинится воле старшей сестры — главы рода. У меня не было ни права, ни возможности озвучить свои чувства.
Я с ленивым, почти скучающим видом наблюдал за их диалогом и сделал глоток из бокала. Хотелось просто уйти, забрать с собой щеночка, прижать его к себе. Я знал, что он где-то недалеко, но даже это короткое расставание вызывало в теле странную тревожность: сердце сбивалось с ритма, клыки непроизвольно сжимались. Это был первый признак нарастающей агрессии. Из-за сдерживаемых феромонов тело оставалось нестабильным.
Я глубоко вдохнул, подавляя эмоции, и с уставшей усмешкой произнёс:
— Правила? Я их прекрасно знаю. Только вот… и что с того?
На этот раз я посмотрел на брата, сидящего рядом с матерью. Того самого, кто в детстве заботился обо мне. Теперь передо мной сидел холодный, уверенный в себе красавец, который даже сейчас не мог полностью скрыть страх — передо мной, своим младшим братом.
Брат заметно напрягся, как только наши взгляды пересеклись.
Это говорило само за себя — у него было немало причин чувствовать вину перед младшим братом, ставшим надзирателем.
Я не стал скрывать насмешки и сказал:
— Я — и вдруг потомство заводить?
Отпив из бокала, я усмехнулся, словно действительно находил это забавным. Хотя на деле — просто горько. Всё равно, даже если бы у меня и появились дети, в этой семье этому бы никто не обрадовался.
— Когда я возвращаюсь в свою истинную форму, с рассудком у меня беда... Как я могу заводить потомство в таком состоянии?
— Чиён-а...
Я вроде бы произнёс всё это легко, даже с шутливой интонацией. Но в ответ не прозвучало ни слова утешения, ни намёка на поддержку. Только молчание. И взгляды — застывшие, будто смотрели не на родного, а на кого-то чужого.
Это было до боли знакомо. Я уже видел такие лица в детстве — когда жил вдалеке от них.
У зверолюдей особенно важна эмоциональная связь между членами семьи в их истинной, звериной форме. Доверить кому-то своё тело в этом облике означало признать его своим — настоящим сородичем. Это был самый прямой и искренний знак доверия.
К тому же, у псовых, для которых стая — не просто слово, а основа существования, длительная разлука неизбежно приводит к отстранённости. Словно перед тобой уже не родня, а посторонние.
Хотя для нашего вида эмоциональная связь играет решающую роль, с десяти лет я ни разу не видел свою семью в истинной форме.
Из-за этого у меня развилось территориальное восприятие, и я начал воспринимать феромоны членов семьи как чужие. Это делало меня всё более агрессивным. Даже в полузверином состоянии я терял контроль — словно был пьян. А когда феромоны накапливались, сколько бы я ни пытался сохранять здравомыслие, звериная сущность всё равно вырывалась наружу.
Я доходил до состояния, когда мог в прямом смысле вцепиться кому-то в горло — полностью теряя рассудок.
Это само по себе было для меня тяжёлым испытанием, но для семьи я стал не объектом сочувствия, а причиной отвращения и подозрений.
Так что то, что я перестал считать их семьёй, было вполне естественным.
— Сейчас это уже не имеет значения. После того как я встретил партнёра, многое изменилось. Даже в истинной форме я теперь сохраняю трезвость.
— …
— Но… брат...
Я покачивал в руках бокал с алкоголем и посмотрел на него — сидящего рядом с матерью.
Даже несмотря на то, что я улыбался спокойно, почти мягко, он отвечал только холодным взглядом, в котором читалось отвращение.
— Если я обрету свою истинную форму и при этом останусь в здравом уме… Как думаешь, кто окажется в наибольшей опасности?
Я произнёс это ровно, почти отстранённо — и в тот же миг в комнате воцарилась тишина.
Даже презрительные взгляды, которыми до этого щедро награждали меня, растворились.
— Ты сейчас… угрожаешь мне?
— Угрожаю? Ну что ты. Почему ты так реагируешь, будто тебе действительно есть чего бояться?
Я говорил с тем же спокойным выражением, будто и впрямь ничего не имел в виду.
Но даже этого оказалось достаточно, чтобы брат воспринял сказанное как оскорбление. Он резко напрягся и отвёл взгляд.
Если надзирателю разрешено свободно принимать свою истинную форму, это не просто расширяет его зону влияния — это даёт доступ к силе, заложенной в этой форме.
А значит — и к полной реализации своих обязанностей.
Любой это понимал.
— Я пойду. Меня ждёт мой партнёр.
Я первым поднялся из-за стола и, с улыбкой до ушей, уже было направился к выходу.
— Ах да...
Будто вдруг что-то вспомнив, я обернулся и нарочно подошёл сзади к брату, сидящему чуть поодаль.
Он не обладал особыми способностями, но был одержим статусом и деньгами — держался поближе к матери и жил за её счёт.
Из-за этого за ним всегда тянулся шлейф мелких, но неприятных историй. Уже давно его имя числилось в списке наблюдаемых.
Я легко похлопал его по плечу и, наклонившись к самому уху, прошептал:
— Спасибо, что тогда позаботился о безопасности нашего щеночка, брат.
— …
— По твоей милости не сожрал его, а благополучно привёл домой.
Юн Чинён, для которого этикет значил всё, больше всех презирал меня за людоедство.
Скорее всего, это именно он в прошлый раз прислал то язвительное сообщение.
Но я делал вид, будто ничего не помню. Говорил ровно, спокойно, даже с теплотой — как с семьёй. Хотя смысл был ясен: я по-прежнему надзиратель. И ничего не забыл.
С лёгкой, двусмысленной улыбкой я первым покинул зал.
После моего ухода в комнате ещё долго стояла тишина.
_____________
Перевод: impromptu