Варвары и космонавты (часть 1)
ЛедорубЖелание убить боевого товарища оформилось далеко не сразу.
Сперва были удивление, гнев и глухая ярость. Тревога за самообладание прокатилась по горлу — и он с ужасом понял, что прямо сейчас ничего нельзя сделать. Нужно держать себя в руках. Через полтора часа идти на штурм — и от их с Сарматом слаженности зависят жизни подчинённых.
Критик отвернулся от гадкого зрелища и зажал уши руками в штурмовых перчатках. Сразу засадил в одно из них комок жирного, налипшего на палец чернозёма. Покачиваясь, поплёлся со двора на дорогу. Там увидел удалявшуюся фигуру Оксаны Михайловны — и чуть не разрыдался. Пришлось отворачиваться, смотреть на низкие тучи и дышать жадно.
Он судорожно прокручивал перед внутренним взором роли тех кто казался ему воплощением холодного разума и собранности. Когда затрясли за локоть, уже с усилием втискивал себя в образ разведчика Штирлица из советского кино.
— Критик, братан, ты в поряде? — один из бойцов Сармата, появившийся вдруг рядом, с беспокойством заглядывал ему в лицо. — Слышь, случилось чего, а? Ты старшого нашего не видел? Он только приехал с городу — и сразу куда-то делся, а нам по БК понять надо, что с собой грузим…
Лицо собралось было скривиться, но штандартенфюрер помог не выдать настоящих эмоций. Критик, выковыривая из уха землю, ответил почти ровным голосом:
— Да нет, вроде не видел. Может, он до ротного двинул? Пойдём пока, вдруг я вам на что сгожусь… — и, приобняв бойца за плечо, с усилием повёл себя прочь.
***
После призыва сразу стал замкомвзвода. Особых надежд на него никто не возлагал — должность пришла благодаря оконченной когда-то в университете военной кафедре. Через пару недель командира взвода тяжело ранило — и он заступил на исполнение его обязанностей, где и раскрылся, совершенно внезапно для всех, большим руководящим талантом. Поэтому, когда предшественник скончался на больничной койке, ему со спокойной душой подписали документы на повышение. С таким раскладом он встречал четвёртый месяц участия в войне.
Сармат тоже был командиром взвода и часто работал с ним сообща. Многомудрое начальство верно приметило, что разность характеров, судеб и принципов является препятствием для крепкой мужской дружбы, однако хорошо применима в боевой работе. Так и вышло: подчинённые внимательного и расчётливого Критика хорошо дополняли братву дикого и жёсткого Сармата в совместных штурмах лесополос, окопов и зданий.
Но вот утром что-то сломалось — и Критик поймал себя на мысли, что очень хочет услышать из рации: «Сармат двести, вытаскиваем!». Он пытался гнать от себя лишние мысли. И особенно — ту, самую страшную. Хотелось, чтобы наказание пришло с пулей или гранатой врага, и не требовалось восстанавливать справедливость самому. Ведь такое нельзя развидеть, нельзя пройти мимо, закрыть глаза. Так не поступает порядочный человек. Даже если в суровый год судьба заставила сменить офис крупного издательства на блиндаж, это не означает, что можно звереть и прощать зверство.
…Отвлечённый размышлениями, он прозевал появление в своём секторе стрелка, выдавшего короткую очередь в сторону их группы. Колено Агапа, одного из бойцов Критика, пыхнуло красным облаком. Тот упал и, страшно воя, пополз к своим, то и дело совершая резкие, но неуверенные порывы сорвать с броника аптечку. Было видно, что Агапу чертовски больно, страшно и хочется немедленно перетянуть перебитую ногу жгутом, убедиться, что цела артерия, да вколоть, наконец, обезбол. Но останавливаться нельзя: где-то над ними жужжит дрон противника — и в любую секунду может добить сбросом гранаты лёгкую замершую цель...
***
Позицию они взяли и потери были несущественными — три трёхсотых. Двое, скорее всего, вернутся в строй через пару недель, а вот Агап вполне может потерять ногу. Хотя и тогда наверняка прискачет на протезе обратно…
Критик очень стыдился своей оплошности, которая стоила его товарищу ранения, но окружающие этого будто не заметили. Наоборот, одобрительно хлопали по плечу и хвалили:
— Как ты его пёр вообще на себе? Он же раза в полтора тяжелее, плюс снаряга…
От таких речей становилось ещё горше. Он ушёл в поле. Лежал на сене, смотрел на звёзды. Долго ворочался. Нервы были ни к чёрту. Только на заре забылся безрадостным сном, заново переживая события, выбившие из колеи.
***
В прежние времена его могли бы принять за туриста-интеллигента, раз в год выбравшегося из большого города поглазеть на природу и собственный народ. Возможно, за ним даже кралась бы пара местных мальчишек. Они бы хихикали над забавным чужаком с беспорядочной копной жёстких чёрных волос и круглой оправой очков в стиле Джона Леннона.
Критик любил перед штурмом пройтись по деревне в восьми километрах от фронта, где квартировало их подразделение. Рассматривал побитые войной заборы, дома, людей, стаи обрепеенного собачья и одинаковые по смыслу и содержанию надписи на стенах, оставленные бойцами враждующих армий в период, когда деревня переходила из рук в руки. В некоторых местах это напоминало будто бы целенаправленную переписку:
«Развалинами удовлетворён».
«Ломать не строить, сука, жди в гости!»
«Мы у себя дома, дебил, настроили тут хрен пойми чего, а нам теперь разгребай».
«Приду и тебя повешу, падла».
«Приду и воспитаю твоих детей».
Всё могло оказаться важным, пригодиться ему в будущем. Думал, как опишет это в книге, как использует в кино или иных культурных проектах, к которым обязательно вернётся в мирной жизни. Как создаст новых героев, которые станут для потомков образцами поведения, которые научат ценить жизнь, честный совместный труд. Критик добровольно стал воином — и верил в необходимость своего дела, но мечтал о дне, когда война станет совсем и очевидно опасным мероприятием, слишком опасным, чтобы обосновывать его какими угодно выгодами. Тогда, наконец, придётся объединяться. Пусть хоть не по любви, а по расчёту исчезнут нарисованные границы владений. Пусть человечество возьмётся за ум, перестанет жить в злобе и без памяти. Будем вместе штурмовать астероиды и пределы далёких галактик, а не бесконечные посадки с разваленными артиллерией сёлами.
…В таких размышлениях он вчера и встретил Оксану Михайловну, выходящую из калитки с бидоном для молока. Она жила по соседству, с дочкой четырнадцати лет, и часто помогала бойцам: штопала и стирала одежду, подкармливала домашней едой. Они в ответ тоже помогали ей, кто чем мог.
— Здравствуйте, давайте донесу?
— Да нет, милок, спасибо, уж управлюсь. В моём возрасте полезно больше ходить, поэтому встаю с первыми петухами — и трижды в день не отрекаясь, стабильно. Такова жизнь, правда? А обратно кто-нибудь да подвезёт, ребята добрые…
Критик, сам не зная, почему, вдруг захотел остановить её, продолжить разговор, а то и напроситься на чай, — но лишь наблюдал за удалявшейся фигурой.
Из оцепенения его вывел короткий тревожный шум с другой стороны дома. Хлопают ставни? Не похоже… Шум ему не понравился. Ещё раз глянув вслед бредущей хозяйке дома, Критик отворил калитку и зашёл во двор. Прошёл тихо к домишке, прислушиваясь, скользнул вдоль стены и заглянул в одно окно, второе, переместился к кухонному. Замер, поражённый.
На столе, боком к нему, сидела или даже полулежала тонконогая дочка Оксаны. Её жёлтый весёлый сарафан был задран на живот, руки вцепились в края столешницы. А перед нею возвышался Сармат и крепко держал за талию...
Сцена была дикой, диссонирующей с настроением этого утра. Критик потянулся было к кобуре, словно ожидая сигнала к немедленному действию… Какому?..
Девушка не кричала, никак не сопротивлялась, — и это вносило ещё большую сумятицу в сознание.
«По любви, что ли?! — промелькнула мысль, но тут же была отринута: — По какой к чёрту любви?! Она же несовершеннолетняя, а он почти на пенсии! Да как же это?!»
Меж тем Сармат стянул девчонку со стола и перекинул через него, оказавшись позади. Критик увидел веснушчатое лицо — Оли? так, что ли, её зовут? — и поразился гамме чувств, которое оно выражало. Это были не страх и не похоть, нет, — лишь скука и покорность обстоятельствам. Кажется, именно об этом актриса в фильме Сержио Леоне говорила разбойнику: «Если хотите, вы можете завалить меня на стол и развлечь себя. И даже позвать своих людей. Ни одна женщина от этого не умирала. Когда вы закончите, мне только понадобится ванна горячей воды… И я стану такой, какой была до этого, просто с ещё одним отвратительным воспоминанием».
Оля увидела Критика через стекло и стала тупо смотреть ему в глаза. Никак не поменялась в лице. Просто смотрела, коротко смаргивая в такт толчкам, и вроде даже некий укор появился во взгляде. Внутри у Критика всё смешалось и оборвалось. Происходящее начало плавиться, смазываться, будто пелена или слёзы заволокли взор. Не помнил, как ушёл.
…Сейчас, во сне, он ещё раз увидел эту картину — уже будто со стороны — как отступает, отворачивается, зажимает уши, чтобы не слышать пристук то ли стола о подоконник, то ли собственного сердца о грудную клеть. Снова встал перед глазами образ удаляющейся хозяйки дома…
На этом он не выдержал и проснулся. Солнце клонилось к закату. Сон был мучителен, но реальность давала возможность действовать — и Критик без промедления вскинулся с колючего стога. Слишком резко. Затёкшее тело не было готово к подобному; защемило, заклинило спину. Хотел потянуться, как-то размять зажим, — но ноги уже несли в сторону штаба, спасая разум от сомнений.
***
Пирс признавал лишь железные кружки в своём кабинете. Никакой легкобьющейся керамики и тем более дешёвого пластика. Ручка была обмотана джутовым шпагатом в один плотный обхват — это позволяло удерживать в руке горячую посудину.
Критик дул на кипяток и смотрел на ротного в ожидании решения. Тот сидел за столом, положив перед собою скрещенные ладони: высокий, тощий, с лицом, будто высеченным долотом из розоватого мрамора.
Пирс отличался редким даже для профессионального военного хладнокровием — и рассказ Критика воспринял без эмоций; просто слушал и смотрел в глаза. Потом налил чаю, поставил на стол две кружки, сел, попросил немного обождать и задумался.
— Ну и как, на твой взгляд, я должен поступить?
— Он совершил преступление, находясь в зоне боевых действий. Мне всё кажется очевидным: военная полиция, суд, справедливое наказание…
— Хорош, тормози. Нельзя быть настолько… наивным. Ты хочешь, чтобы я отдал под суд одного из лучших взводных в бригаде, серьёзно? Из-за какой-то малолетки?
Критик от неожиданности поперхнулся горячим, обидно обжёг рот — и растерял остатки субординации:
— Она несовершеннолетняя! Это же дочка Оксаны! Ты понимаешь вообще, какой для неё будет удар?! Ну ты же их знаешь, Оксана тебе суп горячий таскала, когда ты заболел и всё равно на штабе вынужден был сидеть!
— Драму вырубай. Я всё помню, — Пирс очевидно хотел ответить в более резком тоне, но продолжил, медленно подбирая слова, словно искал твёрдую почву: — И все свои командировки помню. И людей. И всегда — одно и то же. Ситуаций таких — море в любой армии. Сармат — с особенностями. Впрочем, это неудивительно при его биографии… Я его не оправдываю. И наказать его нужно, но так, чтобы не мешало выполнению боевых задач. Это всё ведь не про чувства гражданских, понимаешь? Война — не про благородство, а про насилие, и держится на людях, которые могут его организовать. Мне вообще странно, что ты этого до сих пор не понял. Если бы он её силой взял и она просила помощи, или в принципе был стабильно залётным, — то другой разговор. Но сейчас — что такого откровенно страшного произошло, чтобы ломать работу на участке? А банду его — кому отдавать? Кто с ними уживётся вот так сходу, не угробит ценные кадры? Ты посмотри с моей стороны, вот за стол сядь, если хочешь, посиди, я тебе уступлю на подумать, — Пирс сделал вид, что действительно собирается встать, посмотрел внимательно и выжидающе.
Критик остался в кресле, лишь опустил на стол кружку и демонстративно отодвинул от себя.
— Война — про всё. И про благородство, и про ничтожество. Это всё — человеческое. Но из этого не следует, что стоит смиряться с ничтожеством. Оправдывать его эффективностью выполнения задач. А что это за задачи и как измерить их эффективность? А может, у нас тогда разные задачи? Я вот не за процентом уничтоженной техники и километрами на картах пришел сюда. И не только я, нас много. И мы здесь, чтобы в мире было меньше ничтожного, а больше высокого. И эффективность мы оцениваем в идущей за нами и с нами, понимаешь, С НАМИ, справедливости! — Критик пару раз глубоко вдохнул, прежде чем продолжить. — Тебе кажется, что объясняешь очевидное мне как ребенку. Ты любуешься своей интонацией — я это хорошо вижу, у меня профдеформация такая. Только вот ты не учитель, а игрок, и даже не замечаешь, как пальцы от обиды сжимаются и молнии в глазах, когда кто-то твою любимую игрушку пытается тронуть, которую ты полжизни туда-сюда елозишь, смазывая своей и нашей кровью! И думаешь, что раз так всегда было, то пусть и дальше по накатанной. Лишь бы играть и радоваться процессу. Война для тебя по своему красива — и я это понимаю. Только вот красота — ослепляет. И ты перестаёшь видеть за нею всё сопутствующее зло, и оно уже кажется чем-то менее важным. А потом, когда политики заключат мир, ты будешь злиться и ворчать на них, что не позволили эффективно растереть всё в порошок…
Пирс хорошо разбирался в людях — и сейчас изображал внимательного слушателя, размышляя тем временем, как лучше поступить с потерявшим берега подчинённым. По уму, за подобные речи следует бить лицо, с дисциплинарным взысканием на десерт. Но сейчас так поступать было нельзя.
Во-первых, это только усугубит очевидный надлом тонкой душевной организации Критика. А он всё же хороший комвзвода, и нужен Пирсу для выполнения боевых задач. Очевидно, что моральное состояние просто не поспело за его новым бытием, боец раскис — и теперь важно найти способ собрать его в твёрдую форму.
Во-вторых, от настойчивости Критика реально зависела судьба второго взвода. Если сейчас не разрулить, а разругаться, то нет никакой гарантии, что на Сармата не настучат и не поднимется ужасный, совершенно лишний скандал. Или просто вынесет на общее. Не хватало ещё публичных дебатов о нравственности командного состава, когда дело пахнет реальным сроком.
Поэтому Пирса даже радовало, что разговор ушёл от неприятной темы в сторону абстракций. Пусть так и будет. Может, поговорит об умном, отведёт душу — и успокоится. Вдруг человеку не с кем языками почесать о возвышенном? Что ж, можно и уважить.
Монолог Критика наконец оборвался сухим, захлёбывающимся в волнении сипением. Он потянул руки к кружке, отпил, морщась, — всклокоченный, красный, гордый.
Пирс воспользовался паузой и мягко поддержал разговор:
— Ты если взялся рассуждать о справедливости, то не нужно современную армию представлять, будто мы воюем, как две тысячи лет назад. Сейчас что — города вырезаются подчистую? Может, ты видел виселицы вдоль дорог? Может, мы тут массовые жертвоприношения устраиваем из пленных ради бога-птеродактиля, или кто там был у этих индейцев? Так нет, вроде. Хоть и есть свои эксцессы, и маньяки случаются, и другое всякое, но как-то цивилизованнее стало, не находишь?
Пирс специально чуть повышал тембр голоса и обороты, пытался вывести визави на эмоцию, заставить выговориться — на предмет отвлечённый. Но почему-то добился обратного результата: Критик, только что чуть не лопавшийся от гнева и задетого чувства справедливости, вдруг резко переменился. Теперь он обмяк в кресле и, меланхолично взирая на ротного, потягивал чаёк.
— Если страдания безвинных тысяч превратились в страдания десятков, то это не означает, что на них можно закрыть глаза. Если люди у нас будут в области цифр, а не значения, то мы быстро расслабимся в своём самодовольстве. Смотрите, мол, в этом квартале замучали меньше, чем в предыдущем! Какая радость! Давайте устроим корпоратив! — он печально усмехнулся и опустил до того прямой взгляд. — Так не успеешь опомниться, а у тебя опять тысячи и сотни тысяч, и вообще весь мир на кон. Каждый конкретный случай, Валера, — это зеркальное отражение твоей человечности и того, на что ты ради неё готов. Поэтому не заговаривай мне зубы и ответь как человек: дашь ход делу?
Лицо Пирса опять стало непроницаемым и невозмутимым. Он откинулся в кресле, локти поставил на подлокотники, соединил кисти подушечками пальцев, и так замер, размышляя. В этот момент он был очень похож на шахматиста.
— Нет, хода делу по официальной линии — не будет, и тебе я запрещаю прыгать через мою голову. А также распространяться кому-либо. Сам понимаешь, как это скажется на боеспособности. Но я тебя — услышал, и обязательно придумаю, как наказать Сармата. Ты правильно сделал, что сообщил о ситуации. Мы с этим разберёмся, обещаю. А тебе нужно побольше отдыхать. Выглядишь плохо. Давай отправим тебя в столицу на пару недель? И выдохнешь, и с друзьями, клиентами своими, повидаешься, которые нам гуманитаркой помогают. Я тебе список составлю, чего нам остро не хватает. И приятно, и полезно, правда? Дня через три, а? — голос у него становился всё вкрадчивее, и под конец Пирс чуть ли не мурлыкал; Критику представилось, что именно так мог говорить с Буратино слепой кот Базилио.
***
Идти убивать брата по оружию — будто готовиться сказать женщине, что разлюбил и уходишь от неё. Те же ощущения. Тянущий страх от которого естество холодеет, кроме одной какой-то теплой точки в груди, где собиралась вся решимость и желание быстрее пережить этот момент. Выхрипеть главную фразу, чтобы дальше полилось само, а после выпрашивать жестким взглядом великодушия: мол, ты только не плачь и не пытайся сказать что-то важное, дай уйти без лишних терзаний. А дальше справься сама и пожалей: не звони. Пожалуйста.
Критик всё решил — и не торопился. Просто размеренно шагал в сторону дома, где жил Сармат, глядел под ноги и внутрь себя.
Попробовал на ходу изящным движением вытянуть травинку за ворсистый колосок, чтобы, как в детстве, помять зубами кончик стебля. Но не вышло — сорняк выдернулся целиком, и некрасиво шлёпнул корешком о штанину, раскидывая маленькие сухие комочки земли.
***
Гера начинал в девяностые с хулиганки, потом разбой. Гастролировал, наводил движения.
В профессиональной среде стал известен как беспредельщик, отчего часто имел проблемы с блатным миром. Жить по общеуголовным понятиям, подчиняться ворам и заносить в общак не хотелось. Это было невесело и отдавало разводкой. Когда сидел под Одессой на лагере, за недоговороспособность его решили опустить, зажав в цеху по производству табуреток. Исполняли трое. Точнее, пробовали. Одному пальцами выставил глаз, второго забил насмерть деревянной киянкой. Третьего не догнал. Впрочем, и хорошо. Рассказ очевидца обеспечил ему репутацию.
На воле жил с мамой и старался её не расстраивать сверх меры. И так хлебнула с сыном горя. Вероятно, по этой причине удерживался от чрезмерной выпивки, избегал ширева. Занимался спортом. Когда становилось скучно, ходил на футбол. Само пинание мяча было без интереса, но вот возможность подраться с болельщиками другой команды будила озорные чувства. Ещё купил кроссовый мотоцикл и гонял на нём. Пару раз поломался, но несерьёзно, да и заживало как на собаке.
Вообще всё шло по кругу: после срока возвращался домой, падал в ноги постаревшей матери и обещал стараться больше не влазить в дурное. Именно стараться. Точных гарантий никогда не давал, боясь преступить обещание, ибо сознавал тягу проклятых талантов. Хватало на год-полтора-два. Потом начинало потряхивать, хотелось куражу и реального риска. Срывался не сразу, но рано или поздно позволял себя увлечь кому-то из старых кентов. Когда попадался, сильнее всего переживал не мусорские прихваты и пресс — куда больше волновала встреча со взглядом печальных, всё прощающих и полных надежды глаз.
Фильм «Конан-варвар» полюбился Гере, что называется, на всю жизнь. На крытку под Иркутском даже умудрился затянуть плакат с молодым мускулистым Шварценеггером в образе главного героя, повесил над койкой. Других сидельцев, предпочитавших страницы из порнографических журналов, это удивило, а некоторых даже позабавило. Особо усердных юмористов наказал — и пересуды закончились.
Когда по одной делюге занесло в Чехию, наткнулся на магазин комиксов. Точнее, на знакомого персонажа — Конан на рисунке защищал от какой-то сволочи задастую и грудастую девку. В чрезвычайном ажиотаже ворвался в лавку и навёл там шухер. Чтобы успокоить быковатого лысого мужика и хоть как-то с ним изъясниться, вызвали с выходного одного из продавцов, говорившего по-русски. Так Гера познакомился с Якубом, открывшим ему чудесный мир — целую вселенную книг и комиксов. Особенно комиксов. Через пару часов увлечённого диалога он вышел, основательно загруженный пакетами. Иностранных языков не знал, но очень понравились картинки. Особенно в исполнении художника Фрэнка Фразетты. С Якубом обменялся контактами, и тот действительно поддерживал связь, стал прекрасным проводником.
Гере очень захотелось собрать коллекцию на родном языке, но... Делюга дала дурные всходы — и его приземлили. Хорошо хоть всего на полтораху, могло быть и хуже. Не всплыло мокрое.
Большую часть времени, пока шло запутанное следствие, провёл на тюрьме в родном городе. Мама часто приносила передачки, была на каждом заседании.
Когда, наконец, отпустили, то разминулся с ней и вошёл в пустую квартиру. Он это сразу понял, но почему-то стал осматриваться медленно и украдкой, без лишнего скрипа. Игриво, на цыпочках ходил из комнаты в комнату — и улыбался старому телевизору, новым занавескам, плошке с детства любимого черносмородинового варенья и красной неваляшке на трюмо.
В своей комнате на кровати увидел чёрный прямоугольник. Это был сборник «Саги о Конане-варваре». Гера представил, как мама ходит по специальным магазинам и спрашивает у продавцов, какой томик лучше подарить мальчику. «Внуку?» — наверное, спрашивают её, видя почтенный возраст. «Нет, сыну», — наверное, отвечает она, и смущается. Хотя и не так, как если интересуются родом деятельности сына или почему его давно не было видно.
Он щекой прижался к прохладной, ещё в плёнке, обложке, распечатал — и вдохнул яркий типографский запах: краска, клей, волокна переплёта… Вся его прошлая жизнь пахла совсем иначе. Купюрами, металлом, кровью, собственным спёртым под маской дыханием, сыростью, парашей, чифирём. Не только ими, конечно, но эти ноты были главными. Сейчас носить их на себе больше не хотелось. Он вдруг почувствовал усталость: возраст давал о себе знать, особенно в неволе, но последней каплей стала трогательная внимательность матушки.
Гера устроился инструктором по мотокроссу, коллекционировал и даже пробовал сам учиться рисовать комиксы на планшете. Пятый десяток не мешал заниматься борьбой и турниками. Пожалуй, ему даже льстило восторженное внимание молодёжи к его сухой поджарой фигуре, выполняющей за раз по десятку подъёмов с переворотом на перекладине во дворе.
Исполнил давнюю мечту мамы — объездить самые красивые места Советского Союза, в которых не довелось побывать в молодости. Стабильно раз в несколько месяцев поезд или самолёт мчал их в Мурманск, Самарканд, на Карпаты, в Беловежскую Пущу, на Байкал и Иссык-Куль, в Херсон и Алматы... Нередко навещали её друзей по школе, университету, стройотрядам. Кому-то уже лишь приносили цветы к могильному камню. Мама рассказывала ему истории об их дружбе, приключениях и планах на светлое народное будущее. Как-то Гера подумал, что, будь у него ребенок, он не хотел бы знакомить его со своими приятелями и рассказывать об их совместных «трудовых подвигах». А тут ничего, интересно люди жили.
На путешествия уходили почти все заработанные деньги и остатки заначки с последнего дела. Это, как и нежелание съехать из родового гнезда, вызывало проблемы с женщинами — и он легко от них отказывался. Не брезговал продажной любовью, да и в целом романтические отношения представлял как некую её разновидность.
Так прошло три непривычно спокойных, уютных и счастливых года. Одним ноябрьским утром он проснулся, пошёл умываться и попросил из ванной:
— Маа! А сделаешь рыбный суп с клецками?
Ответа не последовало, поэтому Гера аккуратно зашёл в спальню к матери, посидел на краешке её кровати, встал, вышел в коридор и прямо в домашних тапках отправился в магазин, где купил чекушку водки, чем немало удивил знакомую продавщицу и кого-то из соседей, стоявших в очереди. Расположился на кухне и решил было жадно хлебать из горлышка, совсем как актёр спектакля, на который они недавно ходили, — но вдруг устыдился, затрясся и сморщился в обиде на самого себя. Отшвырнул так и не открытую бутылку. Но то ли из-за того, что движение вышло рваным и не хлёстким, то ли стекло оказалось особо прочным… Бутылка не разбилась, лишь оставила на стене чистой и ухоженной кухоньки короткий овальный рубец, похожий на копыто.
Гера затрепетал подростковым страхом перед родительским гневом за совершённую шалость — и вдруг невыносимо захотел ещё хоть раз его на себе испытать. Хоть укоряющий взгляд, хоть шлепок полотенцем. Мама так никогда не делала, но пусть хоть бьёт за проступок, а он стерпит! Как она терпела его выходки и паскудство…
Захотел встать, но задрожали колени. Потом всё же поднялся и зашёл ещё раз к ней в спальню — просить за всё прощения. После у себя в комнате сел за компьютер и вбил в поисковой строке влажными пальцами: «Куда звонить если умерла мама».
Водку он достал из-за мойки на третий день после похорон. Не пить, а вроде для порядка, чтобы не валялась. Поставил на полку и стал цепляться взглядом. Через несколько часов нахлестался.
Утром побрёл за пивом для опохмела. Потом ещё раз за водкой. Заметил, что продавщица хочет что-то ему сказать по этому поводу, но боится и молчит. Так начался первый в его жизни запой.
За полтора месяца пьянства Гера потерял работу, растратил последние сбережения и целенаправленно перестал смотреть на себя в зеркало. Протрезвление казалось болезненной неосмотрительностью, поэтому рядом всегда был запас алкоголя и людей, готовых его разделить.
Положение спас старый кент Боря, как-то заглянувший на огонёк по делу. Кент выгреб из квартиры всё бухло и заставил невнятную мадам, загулявшую с Герой, наводить порядок, готовить… В общем — приносить пользу обществу. Двое суток не давал пить, мыл мозги и возвращал к реальности.
Рассказывал интересное. Например, о начавшейся во время запоя войне. Нет, она, конечно, не прошла мимо, но в мутном сознании всплывала лишь нелепыми тостами да комментариями стихийных собутыльников на многочисленные видео в интернете:
— Охренеть рвануло, пацаны!...
— А я ей говорю — не гоношись, мол, малая, ща мы всех порвём, в натуре…
— Чего сидите-то? Давайте выпьем, чтобы с ними хрен, а с нами… эта… победа!
— Мальчики, ну далась вам эта война? Дама хочет любовь…
В процессе очистки, место алкогольного тумана в голове постепенно занимало принятие. И произошедшей смерти, и ожидающей впереди жизни. Какой-то непривычной, но неминуемой. Но какой? Ясности в этом вопросе не было. Оставалось сидеть над тарелкой сносных похмельных щщей на квашенке, смотреть фоном военные сводки и слушать Борю.
— Братан, я к тебе со всем сочувствием, мама это святое. Но тебе дальше надо двигаться, монету суетить, и делать это лучше с правильными людьми, а не в мотоклубе. И время сейчас правильное, понимаешь? Мусоров ведь тоже на фронт гребут, опер знакомый рассказывал. Всем сейчас не до наших дел, можно подняться по крупному. Есть наводки проверенные...
Гера хотел задать уточняющие вопросы, посмотрел на бывшего подельника в упор… За его спиной зиял тёмный провал пустой маминой спальни. Ничего не сказав, опять уткнулся в тарелку.
— Мальчики, ну как вам щи? Может, ещё чего сообразить? — раздался из коридора голос мадам.
Её изгнали с кухни, чтобы не лезла в лишний для себя разговор, и вообще обращались не самым ласковым образом. Но на удивление женщина не спешила уходить, исправно занималась хозяйством и не проявляла никаких сожалений по поводу закончившегося праздника жизни. Когда привела себя в порядок, то оказалась весьма миловидным блондинистым существом с крутыми бёдрами и достойной для среднего возраста грудью. Похоже, что хозяин квартиры ей действительно нравился как мужчина, и она старалась это демонстрировать всеми доступными средствами.
По телевизору бородатый камуфляжный майор в солнцезащитных очках рассказывал о добровольчестве, почему это важно и как меняет жизнь. Приводил исторические примеры.
Никому не отвечая, Гера взял в руку красную игрушку-неваляшку, которую кто-то из гостей принёс на кухню, и стал большим пальцем гладить ожоги. Об артефакт его детства по пьяни тушили бычки.
Продолжение: https://telegra.ph/Metafory-vremeni-chast-2-11-29