Варвары и космонавты (часть 2)

На подходе к дому, в котором квартировал Сармат, Критику встретился один из его бойцов.

— Гера у себя?

— Да, на месте, я от него как раз.

— Принял, спасибо. Он один?

— Так да, наши все кто в бане, кто в город поехал скупляться. У снайперов поляну накрываем. Ты придёшь?

— Посмотрим, как пойдёт, — Критик уклонился от ответа, хотя про себя точно решил, что сегодняшний праздник ему придётся испортить. Если что и будет, то поминки.

О намечающихся проблемах Сармат догадался, в окошко заметив взбегающего по ступеням Критика. Почуял. Намерения сослуживца выдавали движения — резкие и точные, уверенные, но не лишённые дрожи. Это адреналин подстёгивает и вторгается в привычную моторику. Ладони становятся липкими в такой момент, но не от пота, не физически. Им нельзя просто повиснуть в пространстве без дела: сразу начинает покалывать и бросать в дрожь. Каждый шаг они стремятся к прикосновению: схватить перила и закинуть себя выше, вбок ручку двери и толкнуть, второй рукой опору на дверной косяк и толчком придать ускорение, нащупать рукоять оружия... Сармат не раз сам переживал подобное, причём не здесь, а именно во времена налётов, когда потрошили коммерсов.

Но оказаться по другую сторону, в роли жертвы (да ещё чьей!), было настолько неожиданно, что он засомневался — и прозевал момент. Вскинулся только когда услышал предельно знакомый шорох пластика о пластик. С ним пистолет гладит на прощание покидаемую кобуру. Не успел даже толком выпрямиться, когда напоролся взглядом сперва на кисть с оружием, а затем на лицо Критика, появившиеся из тёмного коридора. Поднял обе руки и вжался обратно в кресло, быстро и очень проникновенно заговорил:

 — Тише, погоди, ты не такой, не надо. Не твоя тема, я знаю, не стреляй сразу, тише, говорю...

— Что значит «не такой»? — это странное заявление выбило Критика из колеи.

Он так и не смог решить заранее: стрелять сразу или дать Сармату объясниться напоследок, откладывал до последнего, пока палец не заплясал на спусковом крючке, — а теперь и вовсе растерялся.

— А ты не беспредельщик, это не твой стиль — завалить без разговоров. Мы же не в окопе, я не враг тебе. Что случилось? Объясни мне и всё порешаем, давай по-людски, братан?

Гера специально старался заболтать, потянуть время, потому что прекрасно видел: его товарищ на взводе, достаточном для убийства. Не была ясна причина, но вот с готовностью — полный порядок.

— Я знаю про вас с Олей.

— С кем? — Гера действительно не понял, и очень удивился претензии.

— Оля, дочка Оксаны! Не притворяйся! Я сам видел, что ты с ней делал!

— А-а-а, ты про Рыжика... Так, и чё? Ты зачем в меня стволом тычешь? Самому, что ли, она нравится?

Обидчик отчаянно не осознавал происходящего или придуривался, отчего Критик снова пришёл в ярость. От гнева у него перехватило дыхание, рука с пистолетом задрожала. Гера понял, что, сидя на краю пропасти, слишком сильно болтает ногами.

— Э, стоп, тише-тише, спокойнее, ты же не говоришь по-людски. В чём мой косяк?

— Ей… 14… лет! Она ещё ребёнок!

— Да с хрена ли ради?! Ты под что меня подписываешь?! Ты её голой видел? Какой ребёнок? Да я лично знаю четверых из нашей бригады, к кому она сама пришла и предложила шахер-махер! — не выдержал и сам пошёл в атаку Сармат.

— Кого предложила?!

— Ох, извините, господин учёный, мои просторечные обороты! Выражусь яснее. Девка предложила сдавать в аренду части своего тела ради приобретения материальных выгод. Преимущественно финансов или конкретных...

— Врёшь!!!

— А ты возьми мою мобилу и зайди в наш с ней чат, — предложил Сармат серьёзно и напористо.

Телефон лежал тут же, на полосатой кухонной клеёнке, липкой и в крошках. Критик колебался.

— Что, не хочется обгадиться, да? Неловко смотреть? А я сам покажу. Медленно и аккуратно, без нервишков. — Он подчёркнуто осторожно, одной рукой, взял телефон, смахнул блокировку и зашёл в чат.

— Внимательно читай. Листай куда угодно.

…Оля в переписке просила привезти ей из магазина в ближайшем крупном городе жёлтое платье-сарафан с синими птицами, прислала ссылку и размер. Теперь оно казалось крайне безвкусным, вульгарным и лишённым всякой невинности. Сармат отнекивался, что ему сейчас в город ехать не с руки, но она настаивала, и мотивировала того описанием своей благодарности…

 Критик отвёл взгляд, длинно выдохнул и вновь, как уже было в кабинете у ротного, резко переменился. Сделал шаг в сторону, рухнул в кресло без ножек и с торчащим протуберанцем пожелтевшего поролона. Впрочем, пистолет продолжал твёрдо держать на цели.

— Ну что с лица спал, сокол, стыдно? — иронично-участливо поинтересовался Гера. — А теперь убери ствол, и я сам поспрашиваю, как ты додумался им в меня тыкать, и что мы будем с этим делать…

Критик помедлил, но потом действительно опустил пистолет и положил его на стоявшую рядом тумбочку, в пределах досягаемости одним быстрым движением руки. Откинулся на спинку кресла и сплёл пальцы перед грудью. Заговорил:

— Я, когда маленький был, один раз очень обиделся на отца. Папа отлупил нашего пса за то, что тот сделал лужу в квартире. Он периодически так исполнял, а мы его за это наказывали — и помогало на время. Но в тот конкретный раз отец зачем-то побил его на улице, когда я вышел из подъезда и рассказал ему о проделке. Вместо того, чтобы наказать собаку, ткнув мордой в грех, он побил его там, где пёс не понял, за что страдает. Видно было, что он обиделся на отца. И я тоже, за компанию, — он рассказывал эту историю тихим и едва ли не дружеским, примирительным тоном, но в конце очень спокойно поднял взгляд на Геру, и вдруг хлёстко добавил: — Ты похож сейчас на жалкую, ссущую где попало псину, которая даже не понимает, что же она делает неправильно.

Сармат, уже было уверенный в моральной победе, не ожидал такого поворота. Он моментально закипел от оскорбления. Захотелось взорваться, кинуться и сразу, оптом смыть кровью всю эту бредовую сцену. Но чутьё подсказало не торопиться. Критика уважали за конкретные дела. Щуплый, казалось бы, интеллигент, в прошлой жизни идеально подходящий на роль терпилы, на войне вдруг стал врубать опасного духовитого зверя. Никто не понимал, как именно соединяются в нём эти качества, а от разговоров о прошлом он уклонялся, предпочитая им редко понятные большинству философские построения. Однако, несмотря даже на неумение говорить с обычными людьми на их языке, его почему-то слушались. От такого человека можно было ждать сюрпризов.

Хорошо уже то, что удалось сбить первоначальный порыв: незваный гость не готов просто спустить курок, и теперь ищет повод, облегчающий решение открыть огонь. Но давать ему такой повод — не в интересах Геры. Что ж, значит, нужно продолжать давить на мораль и не вестись на уколы. А спросить за оскорбления и получить за это успеется позже.

— Дорогой мой, я тебе ещё раз повторяю: она сама ко мне пришла с предложением. И к другим людям. Всё, что бабе требуется для этого дела, у неё уже оформилось, так что не надо мне давить на возраст. В старые времена её бы уже замуж выдали и обрюхатили. Что остаётся? А, ну закон этот ваш. Так я на него клал с прибором. Это всё так, для стада стойло. Настоящие законы — здесь. И статей в них ровно столько, сколько патронов с собой тащишь. Твои понятия — судья, осколок — прокурор.

Критик тяжело молчал и почти не мигал. Прочитать в нём какую-либо реакцию не получилось, и Сармат продолжил «качать тему»:

— У неё это началось, когда деревня из рук в руки ходила, и было тяжко в плане голодухи, а мамаша её блаженная с самого начала решила, что никуда они не поедут как беженцы, и станут на родной земле крест принимать да о других по мере сил заботиться. Рыжик этому не обрадовалась, конечно, и превозмогать за компанию не захотела. Жрать-то хотелось именно ей и прямо здесь и сейчас. Ну и платьюшки там всякие, сам видел. Когда нарисовался чей-то фраер с парой сухпаев и газировкой — не ломалась. Рассказывала, что даже торговалась в процессе совершения сделки, — на последней фразе Гера довольно осклабился: то ли одобрял хватку, то ли просто веселила пикантная подробность.

— То есть вы все у нас благородные заботливые джентельмены, а она расчётливая падшая девочка, так выходит? И сама в состоянии решать, что хорошо, а что плохо?

— Естественно… — протянул Гера. — И чего сразу падшая, ты-то чего судишь? Её тело — распоряжается как хочет.

— А она вообще в курсе, чего можно хотеть? У неё разум и опыт позволяют трезво оценивать последствия решений? Она хорошо жизнь знает, чтобы представлять возможные горизонты и как к ним идти? Её вообще научили так мыслить? — с холодной чёткостью и расстановкой возразил Критик. — Ты же повидал мир. Скажи себе честно, не отвечай вслух, кто из таких вырастает, если подобное поощряют старшие? Если те, кто знает реальную цену ответственности, перекладывают её на того, кто ещё в силу возраста не ведает. Сильно счастливыми вырастают потом? Сильно мир вокруг них лучше становится?

Критик будто сдувался, или проваливался в мягкое продавленное кресло; это странно не соответствовало его менторскому тону. А Сармат по ходу отповеди бычился, всё больше глядел исподлобья. Округлилась осанка, немного отвисла нижняя челюсть.

— Пока за тобой няньки бегали, я не от хорошей жизни на улице рос. И мне, конечно, хотелось, чтобы как в кино или хороших книгах всё складывалось. Я на зоне много и прочитал, и посмотрел. Время-то было. Когда сидел первоходом, то нашло на меня читать рыцарские романы. И так меня эта тема приколола, что стал горевать: мол, свернул не туда, а вон как надо было. Но потом посмотрел документалку одну и узнал, что рыцарство — это хорошо организованные разбой и грабёж. Рыцари точно так же обували лохов, чтобы жить с близкими по кайфу. Сколько крестьян должно было на полях горбатиться и жить убого, чтобы ты мог себе коня позволить, меч, шмотки как у всех ровных ребят, балы там, походы? Хорошо рассуждать о красивых манерах под вино, после того как выставил виноградник более слабого, а его самого завалил или на бабло поставил, правда? И я не обвиняю, в отличие от тебя, ты не подумай. Это как раз нормальная жизнь. И я в ней предпочёл быть настоящим рыцарем, без прикрас. Или варваром, назови как хочешь. Нет по сути разницы между Конаном и Ланселотом.

— Прошло время. Сейчас и не нужно быть рыцарем. Доспехи тяжёлые, в космос не пустят… — еле слышно прошептал Критик.

— Что? Не понял.

— Говорю, есть у меня сомнения, что ты много добра принёс своим рыцарством хотя бы себе и близким, раз уж о других не думаешь. Как сам оценишь, получилось их осчастливить? Рады они тебе, с такой твоей философией?

Гера окаменел лицом и замер. Затем рывком встал, будто забыв о риске нарваться на пулю, злым, ненавидящим взглядом окатил сослуживца, ушёл в свою комнату и громко хлопнул дверью. Критик никак не отреагировал. Так и сидел, глядя в своё отражение на тёмном окне, и через несколько минут с облегчением провалился в забытьё.

***

Когда случилась беда, ночь ещё не сдала свою смену. Но уже нервно перетаптывалась, поминутно смотря на часы в ожидании.

Оказалось, что противнику удалось скрытно накопить силы на их участке, и мощно ударить в самый стык смежных подразделений. Клин оказался вбитым крепко: сходу забрали несколько километров и ряд важных укрепов. Маневренные группы прорвались в тыл и вносили в общую суматоху ещё больший хаос.

Пехоты на передке не хватало и их штурмовой роте приказали выдвинуться на усиление. Те кто даже не ложился спать в законный выходной, стали бухтеть и пенять на дурацкие приказы, но вдруг рванул склад, располагавшийся всего в километре от их ПВД. Сперва одинокий свист в небе, а потом ужасная вспышка и будто землетрясение из-за близких множественных подрывов.

— ВСЕ НА ТЕХНИКУ БЫСТРЕЕ, ТРОГЛОДИТЫ, МАТЬ ВАШУ!!! УХОДИМ ПОКА ЦЕЛЫ!!! ЛИЧНОЕ НЕ БРАТЬ, БК — ВЕСЬ, ЧТО СМОЖЕТЕ УНЕСТИ!!! — надрывался ротный в мегафон, чтобы перекрыть какофонию звуков: вторичную детонацию, шум двигателей и ор взводных да командиров отделений. 

Спешка действительно была необходима, так как на складе вовсю рвались боеприпасы и некоторым горело совершить выход в люди. Одна ракета, видимо ПВО, взяла из пламени крутой старт, совершила петлю и ухнула в жилые дома на краю деревни. Между двумя пожарами, большим и малым, от неё остался белый пушистый след, похожий на лебединую шею. Закричали от страха женщины и дети. Критик, не отвлекаясь от командования своими людьми, любовался окружающим бедствием и суматохой. 

Грузились в два "Урала" и два колесных бронетранспортёра. Было тесновато, но еще один борт стоял с разобранным мотором и времени на его приведение к жизни не было совсем. Бойцы в ужасной спешке закидывали в десант цинки, морковки к РПГ и прочую армейскую кухню. Помогая друг другу, карабкались на броню. Критик оказался с Сарматом в одном кузове и старался не встречаться взглядом, хотя замечал, что тот периодически посматривает в его сторону. 

Вообще вся эта затея с выдвижением к фронту на технике в такой невнятной обстановке казалась неосмотрительной. Если был прорыв, то непонятно каких масштабов он достиг и любая колонна сейчас рискует, выражаясь армейским слэнгом, — "въехать в жир". По уму следовало занимать укрепления перед деревней, от них аккуратно щупать пространство, ждать точной информации и держать контакт со смежниками. Но... Их передали в оперативное подчинение соседней бригаде. Новому временному командованию требовалось решать свои задачи и до сопутствующих временным подчинённым угроз им не было никакого дела.

Вскоре после начала движения головной БТР с ротным замер. Остальные последовали его примеру. Между машинами старались держать дистанцию в 50 метров, чтобы не представлять из себя легкую кучкующуюся цель. 

Все услышали близкий выход минометного снаряда. Совсем рядом, максимум в километре. Затем еще и еще. 

— Взводные Пирсу. Слышите? Восемьдесят второй работает. — раздался в рации, слегка искаженный шипением, голос ротного.

— Пирс Сармату. Что с того? 

Критик тоже не понял в чем суть вопроса и связанной с ним остановки, но всё объяснил старший третьего взвода. Он сидел снаружи, на броне командирского бронетранспортера и лучше ориентировался в пространстве.

— Фундук в канале. Подтверждаю, миномет не наш, как поняли? Миномет не наш. Приходы у нас в тылу и до нитки 82й не достанет отсюда. Он по нашим тылам долбит, как поняли? Что делаем?

Бойцы в кузове, прекрасно слышавшие разговор, легко засуетились и стали ощупывать руками снаряжение. Критик всё же нашел взглядом Сармата и они кивнули друг другу как раньше, по-рабочему, понимая, что может прийти приказ на зачистку блуждающего миномета. Тот видимо привезла с собой одна из прорвавшихся ДРГ и теперь способна натворить своим нехитрым оружием серьезных дел.

— Информацию передал на штаб, мы двигаемся... — начал Пирс, но его прервал дикий крик Фундука:

— Контакт справа, на четыре часа!!!

Что-то мягко рвануло спереди и тяжко сзади. Тент "Урала" вынесло в кузов волной горячего ослепительно яркого воздуха. Ударило по ушам. 

— Влево под насыпь и вперед! Пулеметы не спят! Тупо уходим по маршруту! Доложить о потерях! — разрывалась рация.

Захлопотали стрелки в пулеметных башнях, заревели моторы. Боец, сидевший с краю и от тесноты практически на заднем борту грузовика не дернулся. Просто вдруг мягко и очень доверчиво, будто не наземь, а в ласковые руки выпал на ходу из кузова.

***

Головной БТР спас Фундук. Правда, не так, как ему, вероятно, хотелось бы. Сразу поле того, как он первым заметил вспышку РПГ и успел передать информацию о контакте, кумулятивный снаряд врезался прямо в его тело, размазав по машине и сослуживцам. Чудом никто из них не пострадал серьёзно, разве что раскидало с брони со всеми вытекающими из этого синяками.

А вот следовавшему третьим в колонне «Уралу» не повезло по полной. Вообще, по правилам грамотной засады должны были накрыть замыкающую машину колонны, но второй БТР, скорее всего, просто не увидели — вот и влупили, куда смогли. В «Урале» сдетонировал запас ПТУРов — и весь четвёртый взвод с небольшим количеством бойцов Сармата ушёл на небесную ротацию. 31 человек. 32 — с Фундуком. 33 — с выпавшим бойцом Критика, получившим, видимо, осколки от взрыва.

Возвращаться и проверять его состояние никто не стал — это было чревато новыми потерями и невыполнением основной задачи. Через линию фронта сквозил враг, и требовалось срочно шпаклевать щели своими телами.

На подъезде их срисовали — десантироваться пришлось под миномётным огнём. БТР-ы сопровождали бегущих к опорникам штурмовиков, крыли из крупнокалиберных. Тот из них, что замыкал колонну, уже на отходе был подбит дроном-камикадзе. Но не смертельно. Экипажи машин раздали дымовую завесу, чтобы избежать второго попадания, и, окутавшись плотным облаком, техника уползла. На десяток минут дым плотно завис в посадке — и всё здесь вдруг успокоилось. Слышны были лишь стоны раненых, звуки боя у соседей и взрыки механических хищников.

Группы эвакуации трудились почти в упор — и даже слышали друг друга. Была вероятность получить слепую очередь, на звук, но обе стороны переводили дух и не желали прерывать заслуженной передышки. Кто-то из медиков, чтобы разрядить обстановку, крикнул:

— Коллега, что там у вас? Слышу, уже третий ИПП вскрываете…

После недолгого молчания ему ответили:

— Да из-под брони течёт, но пока непонятно, откуда.

— Я бы пришёл на консилиум, но сами понимаете...

— Да, до консилиумов хорошо бы дожить. Будьте здоровы.

Последняя фраза сопровождалась характерным шорохом, с которым раненого тащат на волокуше.

— И вам не хворать! — с усмешкой попрощался медик.

Все, кто мог, жадно слушали их импровизацию. Некоторые даже приподнимались из своих укрытий, чтобы не пропустить живого слова. Возникло общее ощущение, что там, куда долетает речь, как будто простирается защитное поле, и в нём совсем другие правила, и вообще обнажается игровая природа страшного, казалось бы, противостояния.

Кто-то заливисто засмеялся — немного истерично, но заразительно. Перевернулся на спину, загрёб опавших хвоин и стал бить ладонью по земле в такт рвущемуся хохоту. А через минуту ржали как кони уже все свидетели разговора — и наступающие, и обороняющиеся. Пулемётчики, гранатомётчики, пехота, штурмовики, связисты…

Молодая снайперша сквозь дым хорошо видела в тепловизионный прицел содрогавшиеся в приступе смеха фигуры, но не стреляла. Именно сейчас это показалось ей… Нечестным, что ли. Всему своё время.

Завеса рассеивалась — и с нею вместе таял смех. Реже и реже слышались его всполохи. Похожим образом в лесу заканчивается дождь.

***

В течение дня враг накатывал мощными волнами — и порой казалось, что сдержать его имеющимся остатком сил невозможно. Уничтожение каждой бронированной машины давалось большой кровью.

Хуже всего пришлось позиции, прозванной «Бычок». Из-за особенностей рельефа и отсутствия элементарных противотанковых средств, танк противника обнаглел настолько, что вёл огонь с четырёхсот метров прямой наводкой, особо не прячась. Сжёг его лишь взвод Сармата, по трупам дошедший до этого чёртового «Бычка» и принёсший с собой пару десятков кумулятивных выстрелов к гранатомёту.

Впрочем, они закончились через несколько часов — и противник это понял. Тогда рядом с тем первым чадящим наглецом появился второй танк, и ещё бронемашина с тяжёлым пулемётом. И много пехоты.

За сорок минут Сармат потерял половину оставшихся своих, и почти всех, кто стоял на точке до него. Живые были поголовно контужены или ранены. Но волну атаки удалось сбить благодаря их стойкости и куражу, а также подразделению дроноводов, внезапно пришедших на подмогу. Одну за другой дроны запалили несколько единиц техники, заставив её откатиться подальше, и принялись азартно охотиться за группами пехотинцев.

Во время редких передышек Критик постоянно возвращался мыслями к тому их вечернему разговору. Хотелось непременно всё понять и отрефлексировать, пока есть время, возможность, жизнь.

«Надо было сразу стрелять, сразу. А ты превратил всё в фарс и демагогию с непонятным результатом. Теперь выходит, будто это была истерика, а не поступок. Будто спустил пар, и всё хорошо, и с таким порядком вещей я уже примирился. А я — не примирился! Не примирился! — думал он, с ожесточением вбивая в пустые автоматные рожки рассыпуху из патронной сумки. — Я ведь и сам как пустой рожок тут стал. Не могу надолго наполниться. Постоянно приходится стрелять, пустеть — и бояться, что боекомплект совсем иссякнет».

Ближе к вечеру стало полегче, и бои, ранее носившие адский характер, теперь скорее проходили по категории «средний кошмар». На усиление им перекидывали с другого направления несколько батальонов, почти целый полк, — и враг, видимо, тоже владел этой информацией. Атаки становились слабее, несколько утих миномётный огонь. Ждать прибытия свежих сил оставалось около часа — и почти не было сомнений, что выстояли, отбились.

Но всё же это ещё не было концом, а хуже всего дела шли на злосчастном «Бычке», что располагался в тупиковой траншее метров на 150 левее Критика. 

— Это Сармат, — зашипела рация. — Закупоривайте наш окоп, как слышно? Они скоро тут будут. Мы почти всё, повторяю, мы почти всё.

— Сармат, ответь Пирсу. Сколько вас осталось, слышишь? Сколько вас? Отход возможен?

— Пирс, иди ты козе в трещину со своим отходом, я братву не брошу. У меня почти все 300, половина тяжёлых. Отойти нам не дадут. Не дадут отойти. Кусок траншеи распахали миномёткой, там только по поверхности, считай. С ранеными — почти нереально. Мы ещё пожиганим какое-то время, но они с птичек видят расклад — и прут… — он вдруг заорал, перемежая речь очередями, видимо, зажалась чем-то тангента радиопередатчика: — Что ты там выглядываешь, гнида!? Иди сюда, петух гнойный, я тебя развальцую, как корешей твоих! Это наш «Бычок» и мы его доим, а вы сдохнете!

На этом трансляция прервалась, а Критика накрыло половодье чувств: и облегчение от того, что судьба сама взялась карать за поступки, и стыд за такие мысли, за собственную слабохарактерность, и сочувствие к боевому товарищу, осознающему скорый финал, и прагматичная арифметика, попытка подсчитать, через сколько времени проблемы «Бычка» станут уже их проблемами и что с этим придётся делать… Лоб его горел, как в горячке, и мысли болезненно путались, напирали без очереди и такта.

— Критик, братан, я тут знаешь чего… — опять появился в эфире Гера. — Думал о нашем разговоре, ну ты понял… Так вот… А, к чёрту, всё одно помирать, кого стесняться уже… Я про любовь думал, что это такое, и…

Его неожиданный монолог вдруг прервал чей-то далёкий властный бас — судя по характерным интонациям, чином от полковника и выше:

— Рот свой закрыл! Общение строго по обстановке!

— Сам варежку захлопни, фуфел гнутый! Я тут, может, самую важную мысль перед смертью выразить пытаюсь! — выдал Сармат гневную отповедь невидимому собеседнику и продолжил с лёгким волнением: — Так вот, про любовь. Ты понимаешь, я всю жизнь ведь любил только мать и себя. Остальных — рвал, подминал или использовал. А в итоге получилось, что и ей, и мне от того несчастье сплошное вышло, сам себя обманул, получается. Ты это верно нащупал. У неё вот в конце сердце остановилось, хотя была ещё не совсем старая. Это ведь, наверное, связано? Если бы я не волком на мир смотрел, и любил людей как ты, не за прибыток, а просто так, — то, может, и иначе бы оно всё вышло, а?

Трансляция прервалась на десятисекундную вспышку ожесточённой пальбы.

— Прикинь… в плечо меня достал, скотобаза, — хрипя, с тяжёлой одышкой продолжил Сармат. — Но это… ничего… мы ещё держимся… Знаешь, ты прав был, слушай теперь меня…

И Критик слушал, стараясь как можно быстрее пронестись, проскочить, проползти по полуобваленному лабиринту траншей. Слушал, нарезал задачи бойцам, и мучительно пытался вспомнить, где и при каких обстоятельствах он уже слышал такие рассуждения. Они были иными по форме, но теми же по сути. Очень важными для него и будто вплетёнными в само его бытие. Но откуда же он их знает, и откуда пришли они сейчас к Гере?

В какой-то момент за ним увязался подчинённый, догадавшийся о планах взводного. Кто же это? Критик не видел его, но слышал как тот бежал следом, призывал остановиться, не дурить, всё взвесить.

За очередным поворотом не было свободного места из-за обилия тел защитников: сразу четверо упокоились у одной стрелковой ячейки. Критик с разбегу замешкался, наступил на чьё-то бедро, потерял равновесие и тяжело упал. Шлем был расстёгнут — и, слетая с головы, расшиб переносицу. Пошла кровь. Критик заворочался среди тел, потянулся за шлемом — и заметил, что к страховочной петле на бронежилете одного из мертвецов пристёгнут карабин с длинным, метров на десять, тросом. Другой конец держал ещё один погибший. Видимо, вытаскивал с опасного участка раненого, под прикрытием товарищей, а когда, наконец, дотянул, то...

Возникла мысль перещёлкнуть карабин на себя и поручить преследователю эвакуацию, если вдруг его ранят при переходе завала. Это было более чем вероятно и имело смысл, но в последний момент, когда боец почти его догнал и был рядом, Критик, отказавшись от плана, бросился вперёд. Не смог доверится. Подозревал, что тот дёрнет раньше времени назад — и не даст совершить опасный манёвр.

Он бежал, сплёвывая кровь и грязь, — как на праздник. Не мучаясь сомнениями и угрызениями. Наконец-то точно зная, как следует поступить и что делать.

Услышал резкий пикирующий визг пропеллеров, но сделать ничего не успел. 

Ослепительная вспышка швырнула наземь и разлила по телу слабость с чугуном. Он перестал слышать и ощущать, зазбоила пленка. Как будто вместо 24х кадров в секунду осталось лишь 7 или 8. Над Критиком появился силуэт и стал ощупывать голову и лицо его, будто гладить пальцами.

Тогда он вспомнил.

Пока сознание погружалось в темноту, мимо проплывало небо и стенки траншеи. Звучал добрый ласковый голос бабушки, читавший на сон грядущий в космически далёком детстве:

— Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. 

Любовь никогда не перестает...