Мандаринки с горчинкой. Глава 3

Глава 3. Музыкальная 

Тормод развернулся и почти бегом бросился к раздевалке, где ребята сложили его барахло. Футляр с гитарой мирно дремал под чьей-то дублёнкой. Тормод вытащил его, нервно сглотнул — он не выступал перед публикой с детства. Но тут же отбросил сомнения — другого шанса Эрки ему не предоставит, и сейчас это было самым важным.

Он забрался на сцену, кивнув уходящим музыкантам. Те покосились на него с любопытством, но не стали препятствовать. Тормод сел на краешек табурета, поправил микрофон. Посмотрел в зал. Эрки не сдвинулся с места. Стоял всё там же, в одиночестве у стены, и смотрел с пугающим выжиданием. Сейчас Тормод опозорится, и Эрки будет потешаться над ним до конца его дней.

Тормод тяжело выдохнул и провёл пальцами по струнам.

Кто-то из парней с танцпола крикнул: «О, Тормод, спой нам что-нибудь похабное!». Послышался смешок. Он проигнорировал. Сейчас это было неважно. Важен был только один человек в этом зале.

Зал потихоньку затих, любопытство брало верх. Тормод старался не думать о лишних слушателях: выступал он последний раз в средней школе, когда собственные достижения в музыке казались ему чем-то божественным. С тех пор он давно понял, что середнячок, но это не мешало ему любить музыку, любить звучание и звон струн. Он обожал вечерами перебирать ноты, создавая что-то нежное или гневное, но живое — то, что он не умел выражать словами.

— Эту вещь я написал недавно, — начал он, не в силах поднять глаза. — Она… о выборе. Вернее, о том, когда выбор у тебя отнимают, а ты слишком долго делаешь вид, что так и надо.

Пальцы сами нашли первые аккорды. Они прозвучали резко, почти гневно, нарушив праздничную негу зала. Мелодия не подходила под рождественский вечер: сбивчивая, как пульс после бега, с внезапными паузами и нарастающим, бунтарским ритмом. Он написал эту композицию в первые дни после ссоры с отцом, когда эмоции были особенно острыми. Слова тоже родились — немного корявые и глупые, но очень искренние. И петь он особо не умел — никогда не пытался. Он предпочитал, чтобы за него пела гитара. Сейчас всё было иначе — он пел для Эрки, ту самую мелодию своей души. Выплёскивал болезненное понимание своей слабости, глупости, незрелости. Его воспитывали слишком ответственным, но при этом не позволяли принимать собственных решений; воспитывали твёрдым, но не позволяли показывать характер. Отец требовал быть послушным и целеустремлённым, но стоило показать свои желания — и его наказывали, а когда Тормод проявлял мягкость, отец обзывал его слюнтяем.

В итоге он не научился быть сильным. Не стал ответственным. Он просто плыл по течению, жил по навязанным правилам и не знал, что их можно нарушать. Когда же правила коснулись его чувств и окончательно сломали веру во что-то доброе в их семейных отношениях, Тормод взбрыкнул и наконец проявил себя. Только, возможно, слишком поздно — и для него, и для Эрки.

Постепенно музыка набирала обороты, проявляя сдавленный годами гнев. Он пел тихо, немного стесняясь громких и пафосных слов. Стеснялся слабости собственного вокала, но остановиться было уже невозможно. Музыка вымывала из него всё — и унижение, и ярость, и тот жалкий, дрожащий страх перед будущим, где не будет отцовских денег. Она перерисовывала ровные, чёткие линии его прежней жизни, а потом те рвались в клочья под напором диких, нестройных гармоний.

Он позволил пальцам вести, закрыв глаза. Отдался музыке полностью, как делал в минуты единения, когда семья позволяла ему запереться в своей комнате и заняться любимым хобби. Отец считал музыку бесполезной тратой времени и перестал оплачивать его уроки, но Тормод нашёл учителей в интернете и продолжал играть. И играл сейчас — играл, пока последняя вибрация не затихла в дереве деки, пока пальцы не занемели. И только тогда он поднял веки.

Зал замолчал на секунду, ошеломлённый такой мрачной мелодией, а потом раздались сдержанные, но искренние аплодисменты. Кто-то свистнул. «Сильно, братан!» — крикнул Йоран с неподдельным удивлением.

Но Тормод смотрел только на Эрки. Омега выглядел холодно, даже отрешённо. Сияющие стробоскопы пробежали по его глазам и отражались ледяным огнём. А потом Эрки оттолкнулся от стены и направился к выходу. Медленно, размеренно. Эрки шагнул за дверь и растворился в полумраке холла.

Тормод застыл на сцене, сжимая ещё тёплый гриф гитары. Эйфория от выступления, от того, что он наконец-то высказался, сменилась ледяной пустотой. Он сыграл. Он выложил душу. А тот, для кого это было важно, просто ушёл. Не подошёл к нему, не сказал ни слова. Возможно, его уход и был ответом — самым честным из всех возможных. Ответом человека, который не верит в перемены, который видит не решившегося на новый шаг альфу, а испуганного мальчика, бренчащего на гитаре посреди шумной вечеринки.

Опустив гитару, он неуклюже сполз со сцены под одобрительные похлопывания по плечу. «Круто, не знал, что ты так можешь!», «Мрачновато для праздника, но за душу берёт». Он улыбался, кивал, но слышал слова как будто из-под воды. Праздник кончился, даже не успев по-настоящему начаться.

Взгляд упёрся в двери. Побежать? Догнать? Спросить: «Ну как?» — и услышать в ответ вежливое: «Интересно, спасибо»? Нет, Эрки так не ответит. Тормод всучил Арно гитару.

— Я быстро, — кинул он друзьям и быстрым шагом направился к холлу.

В узком коридоре от раздевалок до выхода на улицу было пусто. Только Эрки стоял у зеркала, натягивая длинное чёрное пальто. Спокойно и медленно, как и всегда — Эрки никогда не торопился. Он наверняка увидел в отражении, как Тормод остановился в дверном проёме, но не обернулся.

— Я… — Тормод сглотнул, заставил себя говорить чётче. — Я сыграл.

Эрки застегнул последнюю пуговицу, поправил воротник. Только потом медленно повернулся. Лицо оставалось без выражения.

— Я слышал, — сказал Эрки слишком холодно для того, кто пытался казаться равнодушным.

— И? — слово вырвалось само, Тормод тут же пожалел, но отступать было некуда.

Эрки хмыкнул — так многозначительно, словно прочитал Тормода как открытую книгу, изучил по каждой сыгранной ноте и услышанной букве. Эрки наверняка так мог.

— Это была хорошая попытка, — наконец произнёс он. Не «хорошая песня». Попытка.

— Попытка чего? — Тормод снова сделал шаг вперёд. Теперь между ними оставалось меньше метра. Он чувствовал холод, исходивший от Эрки, и лёгкий, едва уловимый запах морозной улицы, прилипший к его пальто.

Эрки чуть склонил голову, будто рассматривая редкий, непонятный экспонат.

— Попытка быть услышанным. Не мной. Собой. — Он повёл плечами, показывая, что всё и так ясно. — Ты кричал там, на сцене. Очень громко. Для человека, который месяц назад робко спрашивал, можно ли взять отгул на час для посещения стоматолога.

Тормода будто окатили ледяной водой. Он вспомнил тот разговор, свой подобострастный тон, как он мялся, боясь, что Санни не сможет найти ему замену, и как это контрастировало с яростью, которую он только что выплеснул в музыке.

— Это… это было нужно, — пробормотал он, но уже без уверенности.

— Кому? — Эрки чуть прищурился.

Тормод не нашёлся что ответить. В голове застучало: тебе. Чтобы ты увидел. Чтобы ты наконец посмотрел.

Поняв, что ответа не будет, Эрки кивнул, как будто что-то для себя окончательно решил.

— Музыка — это твоя энергия, Тормод. Но не решение. — Он подобрал шарф с тумбочки. — Решение — это то, что ты будешь делать завтра. И послезавтра. Когда гитара будет лежать в углу, а счета — на столе.

Он обмотал шарф вокруг шеи.

— Я ценю твой порыв. Но он ничего не меняет.

Тормод стоял, будто вкопанный. Весь прежний запал рассыпался в прах. Осталась только леденящая ясность в голосе Эрки.

Тот взял перчатки.

— Счастливого Рождества, Тормод.

Эрки снова уходил. Сбегал. Он чётко обозначил свою позицию и нежелание продолжать контакт, но Тормод после всего сделанного уже не мог его отпустить. Изнутри прорвало импульсом, толкнуло вперёд. Тормод больше не тот мальчишка, который кивал отцу и поддакивал Хакону. Он изменился и собирался менять свою жизнь, а для этого ему нужен был Эрки.

Сам не понимая, что творит, он схватил Эрки за отвороты пальто и рванул на себя. Сейчас все мысли были только об одном — не отпускать, а о последствиях он не думал. Эрки, такой холодный и будто чужой, отталкивал его второй год, держал дистанцию, хотя наверняка помнил о том поцелуе. И Тормод хотел ему об этом напомнить. Или себе. Разве это важно?

Он с силой прижался к его губам, почувствовал их мягкость и чуть острый уголок верхней губы, которую тут же смял — напористо и гневно. Поцелуй вышел грубым, отчаянным, неловким. Он длился не более секунды, но Тормода словно окунуло в эйфорию, в воспоминания двухлетней давности, когда у них всё ещё могло получиться, если бы не его слабость.

Эрки оттолкнул его локтем, а в следующее мгновение в скулу врезался кулак. Голова откинулась назад, в глазах потемнело. Тормод шлёпнулся на пол и болезненно ушибся копчиком. В ушах зашумело. Сквозь звон он услышал ровный, ледяной голос сверху:

— Как я и думал.

Тормод приоткрыл глаза. Эрки стоял над ним, поправляя сбитый шарф, а в проёме дверей виднелись изумлённые и испуганные морды его друзей. Теперь слухов точно не оберёшься, и проблем тоже. Эрки тоже их заметил, но лицо осталось абсолютно спокойным, только в синих глазах вспыхнул холодный, презрительный огонь.

— Испуганный и незрелый, — повторил он, ставя точку.

Эрки развернулся и толкнул дверь. Холодный ветер ворвался в холл. Тормод остался сидеть на полу, прижимая ладонь к горящей щеке. Боль пульсировала в такт бешено стучащему сердцу, в мыслях медленно прорисовывалось осознание своего поступка. Он определённо ступил.

— Ну ты даёшь, — к нему подошёл Арно и помог подняться.

Тормоду не хотелось, чтобы ему помогали. Не хотел сейчас разговаривать и тем более что-то объяснять. Эрки имел достаточный вес в компании, чтобы Тормода завтра же уволили, и тогда всё его бунтарство, попытка бегства к самостоятельной жизни пойдут насмарку. Но ещё обиднее было то, что Эрки прав — Тормод так и не научился говорить словами, объясняться, рассказывать о желаниях. Импульсивный и взрывной. Он жил эмоциями, которые отец заставлял подавлять и подчинять. При отце Тормод действительно подчинялся, а при других показывал свою истинную натуру.

И эта натура Тормоду резко разонравилась.

Глава 4