МЛАДЕНЦЫ:

14 марта 1999 года. Мы с Ларри встретились, чтобы поговорить о его опыте (приёмного) родительства - заботе о младенцах с тяжёлыми медицинскими проблемами, и, о том, как эта работа связана с его практикой Аутентичного движения.

В течение последних семи лет Ларри был тем, кто в первую очередь заботился о двадцати младенцах, прошедших через систему приёмного воспитания: был для них родителем и защищал их интересы в медицинской системе. При поддержке своей партнёрши Минди он смог дать каждому из этих детей великий дар - присутствовать рядом с ним с безусловной любовью. Вместе с нами в этом разговоре находится Тереза (имя изменено) - последний ребёнок, которого Ларри воспитывает как приёмный родитель.

Впервые я встретила Ларри на интенсивной программе обучения Аутентичному движению у Джанет Адлер, в которой мы оба участвовали на протяжении шести лет. В это время мои собственные младенческие переживания, поднимавшиеся на поверхность в Аутентичном движении, соприкасались с опытом Ларри в работе с младенцами. Для меня большая честь вынести в более широкий круг тот глубоко чуткий способ быть родителем, который Ларри давал этим детям, и я благодарю A Moving Journal за возможность сделать это.

Карен Корнхаузер (КК): Что изначально привело тебя к тому, чтобы стать приёмным родителем?

Ларри Миллер (ЛМ): Я работал волонтёром в приюте для матерей-подростков и их детей и делал массаж младенцам. В основном это были новорождённые. Некоторые получили травму ещё до рождения вследствие внутриутробного воздействия алкоголя, наркотиков и СПИДа, у некоторых были генетические аномалии. Был один ребёнок и именно этот опыт, можно сказать, меня и затянул, который внутриутробно подвергался воздействию кокаина. Он словно не хотел признавать моего присутствия. Когда я клал на него руки, он пытался отстраниться, но не плакал, и я решил, что в какой-то мере ему нужен контакт и в то же время он его не хочет (поначалу я сам прикасался к нему очень осторожно и неуверенно, так что, возможно, отчасти это была моя проекция).

Шли недели, я продолжал делать ему массаж. Я заметил: стоило мне отвести взгляд, как краем глаза я видел, что он смотрит на меня. И так происходило всякий раз, пока между нами не возникло что-то вроде игры. Я ловил его взгляд и тогда он оставался со мной, но долго удерживать зрительный контакт не мог. Некоторое время всё продолжалось именно так, а примерно через месяц у него появился особый способ словно проникать в меня взглядом. Мне казалось, будто он смотрит прямо мне в душу. Это было удивительно. Вот тогда меня окончательно и захватило, потому что я понял, что он делает: он разговаривал со мной. Когда мне удавалось присутствовать достаточно полно и отвечать ему взглядом, я мог общаться с ним, и между нами возникла связь.

КК: А что было дальше?

ЛМ: Я стал делать это и с другими младенцами, и каждый из них отзывался примерно так же. Большинству требовалось какое-то время, прежде чем они позволяли мне делать им массаж. Я всегда спрашивал у младенца разрешения, прежде чем прикоснуться к нему, и ждал приглашения продолжить. Таким приглашением мог стать взгляд мне в глаза или то, как расслаблялось его тело. Примерно через год я решил, что хочу заниматься с младенцами больше, и стал приёмным родителем.

КК: Насколько я помню, тебя особенно тянуло к работе с младенцами с серьёзными медицинскими проблемами, верно?

ЛМ: Да. Мне хотелось сделать что-то общественно значимое, потому что перед лицом всей той травмы, которой наполнен мир, я чувствовал собственное бессилие и понимал, что мало что могу с этим сделать. Но я мог заботиться о младенцах. Для меня этот процесс начался, когда я учился в магистратуре по соматической психологии в Антиохском университете. Там был курс под названием «Тело и политика тела», который направил меня на поиски какой-то формы социального действия. Именно тогда во мне было посеяно зерно: мне нужно сделать что-то такое, в чём я смогу непосредственно почувствовать собственную способность действовать, и это стало моим способом что-то сделать. Так всё и началось с младенцами.

КК: Какую подготовку ты проходил, чтобы заботиться о младенцах с такими особыми потребностями?

ЛМ: Обучался я, в общем-то, прямо в процессе работы, главным образом у других приёмных родителей, которые воспитывали детей с похожими состояниями. Медицинские специалисты нередко расходились друг с другом во мнениях, так что мне приходилось разбираться, прислушиваясь к самим младенцам (на заднем плане слышен плач ребёнка).

КК: Я сейчас особенно остро замечаю, что детское гуление и плач все эти семь лет были неотъемлемой частью наших с тобой разговоров.

ЛМ: Она снова хочет есть.

КК: Как Аутентичное движение повлияло на твой способ быть с младенцами? Или, может быть, вообще не повлияло?

ЛМ: Во многих отношениях. Аутентичное движение научило меня быть Свидетелем и находиться в контакте с младенцами - физически, энергетически и эмоционально. Кроме того, оно помогло мне проработать кое-что из моего собственного детства, чтобы мне не приходилось разыгрывать всё это в отношениях с ребёнком. Мне кажется, становясь родителями, мы неизбежно сталкиваемся с собственным детством. Благодаря практике Аутентичного движения я могу распознать: младенец - не я, младенец - отдельный человек. Я могу отойти в сторону и просто свидетельствовать себя, наблюдающего за ребёнком. А когда поднимаются старые темы, я могу свидетельствовать того младенца, который живёт во мне. И, свидетельствуя этого младенца, я могу видеть собственные реакции из более осознанного места - иначе, чем если бы у меня не было такого опыта. Я знаю очень мало пространств, где можно научиться свидетельствовать настолько глубоко.

КК: То есть ты говоришь о том, чтобы присутствовать с самим младенцем, а не с собственной проекцией того, кто этот младенец?

ЛМ: Думаю, родителю очень легко пытаться что-то «сделать» с ребёнком или что-то из него «сделать», вместо того чтобы «принять» ребёнка на его собственных условиях. Кто этот младенец? Каждый из нас - отдельный человек, со своей собственной идентичностью, со своим пониманием того, кто мы и зачем мы пришли в этот мир. Есть причина, по которой мы здесь. Думаю, как родители мы, осознанно или неосознанно, сталкиваемся с желанием, чтобы наш ребёнок стал тем, кем не смогли стать мы сами. И тогда может потеряться самое простое - просто быть с младенцем таким, какой он есть.

КК: А как это было для тебя?

ЛМ: Здесь я могу посмотреть на это с двух сторон. С точки зрения (приёмного) родителя, это не мои биологические дети, поэтому, возможно, во мне изначально нет такого желания по отношению к ним.

А если я оглядываюсь на отношения с собственным сыном - ему сейчас тридцать, - мне кажется, я всегда исходил из того, что никогда не буду говорить ему, что делать, что всегда буду отдавать поводья ему самому, чтобы он мог делать то, чего хочет. Возможно, поэтому он и стал художником и преподавателем писательского мастерства. Какая-то часть меня хотела, чтобы он стал врачом или юристом, чтобы был финансово успешен, но я осознавал, что не хочу возлагать это на него.

КК: Как работа с младенцами повлияла на твою практику Аутентичного движения?

ЛМ: Она дала мне возможность находиться в пространстве Аутентичного движения двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. Эти два опыта всё время взаимодействуют друг с другом. Думаю, и в Аутентичное движение, и к младенцам меня привлекло одно и то же - моя заворожённость этим способом общения: невербальным или довербальным.

Меня притягивает само переживание связанности - ещё до того, как я успеваю об этом подумать, там, где нет слов. И переживание полной открытости и лёгкой, не требующей усилий связи со Вселенной, со всем существующим. Именно это влечёт меня в обе области - и в Аутентичное движение, и в заботу о младенцах, - потому что именно там младенцы и обитают. Они всё время находятся там, в том месте, где они связаны со всем.

КК: Я помню один опыт с Люком (см. фото «Ларри и Люк» к посту), одним из твоих приёмных детей. Тогда ему было около двух лет, и у него было генетическое заболевание, называемое муколипидоз II (также известный как I-клеточная болезнь). Это происходило на встрече «Двигаясь к диалогу». Я вижу его лежащим на спине, лицом вверх, с широко открытыми глазами, в центре круга из двадцати взрослых, которых он никогда прежде не встречал. Я вижу, как он, лёжа на спине, передвигается вдоль всей внутренней границы круга, встречаясь взглядом с каждым человеком, мимо которого проползает. Я глубоко тронута, свидетельствуя, как он вступает в контакт с каждым из нас, видя, как он своим собственным способом даёт нам почувствовать своё присутствие. В тот раз я впервые по-настоящему увидела Люка. Я была потрясена и исполнена благоговения.

ЛМ: Он говорил «привет». Люк был моим величайшим учителем. В ноябре прошлого года он умер. Ему было три года. Именно столько времени он позволил нам быть в его жизни здесь, на этой земле. Мы знали и ожидали, что он проживёт от трёх до пяти лет, и этим всё должно было закончиться. И всё же, когда это произошло, это оказалось неожиданным.

КК: Люк довольно долго был с вами, правда?

ЛМ: Он появился у нас, когда ему было пять дней, и оставался с нами до самой смерти.

КК: Когда я вижу, как ты видишь младенцев, находящихся под твоей опекой, видишь их именно как младенцев, со всеми их медицинскими проблемами, а не просто как «младенцев с тяжёлыми медицинскими состояниями» (это уже моя проекция), что-то внутри меня исцеляется. Я вижу, с каким вниманием и терпением ты находишься рядом с ними, пока они исследуют пределы своих возможностей, и переживаю это так, словно прямо у меня на глазах я свидетельствую органический процесс движения к «целостности». На энергетическом уровне я чувствую, как младенца во мне принимают и встречают таким, какой он есть, потому что вижу, как младенцев, о которых заботишься ты, встречают и принимают такими, какие они есть.

ЛМ: Они совершенно такие, какими им и нужно быть. Я не хочу в них ничего менять, и они это знают. Я принимаю их именно такими, какие они есть. Им не нужно ничего делать. А если они сами чего-то хотят, я помогу сделать это возможным.

КК: Я помню ещё одну историю о Люке. О том, как у него впервые появилась инвалидная коляска (Люку тогда было два года, он весил 14 фунтов [около 6,4 кг], а его рост составлял 22 дюйма [около 56 см].) Что он мог делать физически без коляски?

ЛМ: Ползать или передвигаться, скользя на спине. Люк не мог передвигаться на животе и не мог стоять. В ногах у него совсем не было силы, а в руках - очень мало. Никто не думал, что он сможет пользоваться коляской, но когда мы впервые посадили его в неё, он просто рванул с места. Сначала начал двигать коляску назад. А уже через час ехал вперёд: выехал из комнаты, где мы находились, проехал по коридору в другую комнату исследовать, что там, а потом вернулся. Какое-то время по пути он оглядывался на нас. А потом просто поехал. Сам по себе.

Он не мог говорить словами, но говорил выражением глаз и своими звуками. Когда он вернулся, он был совершенно серьёзен, весь поглощён тем, что делает, не улыбался, ничего такого. Мне кажется, внутри он ужасно собой гордился. Хотя это, конечно, моя проекция - это я ужасно им гордился. Я не знаю, что он чувствовал внутри, но он просто продолжал ехать и ехать.

КК: (Долгая пауза; рядом слышны звуки, которые издаёт младенец) Смотреть на этого ребёнка - это словно заражает каким-то состоянием. Меня так втягивают звуки, которые она издаёт, почти как когда находишься в долгом круге. Хорошо вот так сидеть здесь вместе и достаточно замедлиться, чтобы суметь это почувствовать.

ЛМ: Одна из главных вещей, которые я понял за эти годы, проводя с младенцами двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, - я не могу мгновенно переключаться из того, что называю «режимом младенца», в «публичную персону» из-за той скорости, с которой мы движемся в мире.

С младенцами мне приходится замедляться, чтобы мы могли быть вместе. В Аутентичном движении внутри круга всё тоже замедляется до того уровня, на котором становится возможным наблюдение, или свидетельствование, движения. Всё замедляется настолько, чтобы мы могли присутствовать… чтобы мы могли быть вместе.

КК: Когда я вижу тебя с младенцами, я замечаю, как ты сонастраиваешься с тем темпом, в котором движутся они, и с каким огромным уважением вступаешь с ними в общение. И во многом меня так глубоко трогают твои отношения с этими детьми именно потому, что ты уважаешь то, кто они есть, и то, как много они знают.

В собственной практике Аутентичного движения я снова и снова обнаруживала, что очень многое знаю о своём опыте раннего младенчества. Это клеточное знание, в нём мало слов или их нет совсем. Но мне было трудно делиться им или делать его видимым для других, потому что чрезвычайно трудно говорить об опыте, относящемся к тому времени, когда у меня ещё не было слов. Твоё признание того, как много младенцы на самом деле знают об окружающем мире, всегда было для меня очень важным. Как будто ты становишься защитником того довербального младенца во мне, который знает из какого-то телесного места, что это правда.

ЛМ: Я верю, что младенцы понимают всё, что происходит вокруг них. Они понимают намерения и язык любого человека, находящегося в их круге, в их сфере.

КК: Ты бы сказал, что они понимают энергию и эмоции, стоящие за словами?

ЛМ: Что бы не было сказано, я думаю, на каком-то самом базовом, простом уровне они это понимают. Например, если я собираюсь уходить и подхожу, чтобы взять младенца на руки, на определённом уровне он уже это знает. Он может быть к этому не готов и в то же время знает, что сейчас его куда-то понесут.

КК: Тогда можно ли сказать, что Свидетель влияет на Движущегося и в данном случае конкретно: ты являешься Свидетелем, а младенец - Движущимся? 

ЛМ: Я смотрю на младенца: он улыбается, а что-то внутри меня говорит: «Через секунду он заплачет…» и младенец плачет. У него на лице улыбка, откуда же я знал, что он сейчас заплачет? Повлиял ли я каким-то образом на его плач или просто был открыт тому, что происходило? Увидел ли я, что это приближается? И если увидел, то что именно я увидел? Я понятия не имею, что я увидел такого, что позволило мне это знать.

Общение происходит до плача, до звуков. У меня есть интуитивное ощущение, знание того, чего хочет младенец, и это общение на другом уровне. Поскольку для него нет слов, его трудно описать. То же самое происходит в Аутентичном движении: у меня есть интуитивное знание о чём-то, происходящем внутри меня, но какое-то время оно не складывается в слова - иногда час, день, неделю, а иногда даже месяцы.

КК: Как ты думаешь, каким образом присутствие родителя/Свидетеля влияет на младенца/Движущегося?

ЛМ: Ну, я в течение года заботился об одной маленькой девочке, которая обожала на всё забираться. В то время мы как раз проходили процесс её перехода в семью, которая собиралась её удочерить. Однажды она забралась на стол и ходила по нему, и рядом находились и я, и её новый папа. Моим импульсом было просто наблюдать за ней. Импульсом её новой мамы тоже было просто смотреть. А её новый папа стоял у края стола или уже двигался туда.

Когда раньше мы оказывались с ней в такой ситуации вдвоём, мне казалось, что она прекрасно знает, где заканчивается стол, и совсем не боится. Она исследовала свободу - свободу находиться наверху, на столе. Но когда рядом оказался её новый папа, она как будто испугалась. Она стала чрезвычайно осторожной. Думаю, одновременно она проверяла его, вместе с ним проверяла край стола. Со мной она этого не делала. Она просто подбегала ко мне и прыгала мне в руки, но край стола со мной не проверяла.

КК: А как она его проверяла?

ЛМ: Подходя к краю стола, она двигалась очень осторожно, словно вот-вот упадёт. Мне казалось, она боится и поглядывает на своего нового папу, ища подтверждения, что всё в порядке. И ещё я думаю, что она сразу поняла, куда ей предстоит уйти, когда её новая мама впервые вошла ко мне в дом. Она никогда прежде её не видела и сразу направилась прямо к ней. Ей был год, и ни с кем другим она никогда так не поступала.

Так что младенцы очень многое знают! Они действительно очень многое знают. И подобные вещи, происходившие с младенцами, многому меня научили.

КК: А где ты сейчас находишься в своём опыте приёмного родительства?

ЛМ: Этот последний год был для меня тяжёлым и из-за различных изменений в системе приёмного воспитания, и из-за смерти Люка. Я пришёл к пониманию, что мне пора двигаться дальше.

Чтобы заниматься этой работой, я должен делать её из самой глубокой части своей души. Я прислушиваюсь к своему внутреннему Свидетелю и понимаю, что подошёл к точке перехода, где уже знаю: пришло время делать что-то другое.

КК: Есть ли что-то, чем ты хотел бы поделиться в завершение о своей работе с младенцами или об Аутентичном движении?

ЛМ: Да. Три вещи.

Во-первых, я никогда не смог бы заботиться об этих младенцах без постоянной поддержки моей партнёрши Минди и множества людей, которые на протяжении этих лет помогали нам с детьми и давали возможность ненадолго передохнуть.

Во-вторых, став (приёмным) родителем и вместе с моей партнёршей воспитывая этих младенцев, я понял, что мы совершили переход от пары к семье и этот опыт дал нам огромное количество богатого материала, благодаря которому мы могли вместе расти и учиться.

И в-третьих, я хотел бы закончить рассказом об одном опыте, который недавно произошёл со мной во время долгого круга.

Я вхожу в круг как Движущийся. Мне хочется ухватить какое-то чувство - нечто, движущееся внутри меня, ещё не оформившееся и уж точно ещё не сложившееся в слова.

Я завершаю своё движение и становлюсь Свидетелем.

Через некоторое время один из Движущихся оказывается всего в 6-8 дюймах от того места, где я сижу. Его рука медленно скручивается и поворачивается, кисть движется по спирали в считаных дюймах от моего лица. Я заворожён этой рукой, почти загипнотизирован тем, как она образует формы прямо перед моими глазами.

Я полностью присутствую в своём переживании, но только позже, уже в самом конце, в круге вербализации, нахожу слово для того, что со мной происходило.

Подобно тому как эта рука медленно, словно дразня, вовлекала меня в свой танец, в моё сознание проскальзывает слово: surrender (Отпустить. Отдаться. Перестать удерживать). И тогда я понимаю: то, чего раньше, будучи Движущимся, я никак не мог ухватить, теперь, став Свидетелем, я смог отпустить и отдаться этому.

Как родителю, именно это качество отпускания - способность отдаться происходящему, - позволило мне принимать младенцев такими, какие они есть. Это становится возможным, когда я позволяю себе не знать и просто присутствовать.

*Ларри Миллер, много лет проживший в Провиденсе, сейчас живёт в Сан-Франциско со своей партнёршей Минди. У него есть тридцатилетний сын Ли. Ларри много и углублённо изучал Аутентичное движение у Джанет Адлер и с 1989 года непрерывно практикует Аутентичное движение. Он имеет степень магистра по соматической психологии и работал инструктором по массажу младенцев, а также вёл образовательные программы для мужчин, впервые ставших отцами. Вскоре Ларри и Минди отправятся в четырнадцатимесячное путешествие по Азии.

*Карен Корнхаузер живёт в Окленде (штат Калифорния), и имеет степень бакалавра в области интегративных исследований здоровья. Она - соматический практик, преподаватель и ведущая Аутентичного движения; практикует Аутентичное движение с 1987 года. Почти двадцать пять лет она изучала танец, тайцзи, медитацию, йогу и различные виды искусства и с увлечением исследует взаимосвязь тела и творческого процесса.

Источник: "Движущийся Журнал"

Том 6.3. Осень-зима 1999

Классификатор