Love crime. Part 1.

Это всегда больше пугáло.

— Нам нужно поймать этого ублюдка, Дазай.

Пугáло, ведь не станет нормальный человек с замирающим сердцем смотреть на расчленённый труп — полусгнивший и вывернутый органами наружу. Дазай чувствует, как дрожат кончики его пальцев, как дыхание с трепетом сбивается, оседая на языке. О, он не должен ощущать этого. Он не должен быть так смущëн.

Он не должен восторгаться.

— Дазай? Мне нужно, чтобы ты сказал, что видишь, — Дазай всегда слишком много видит. В этом заключается его работа. Он ненавидит профессию профайлера больше, чем стоило бы, отдавая всего себя ей. Дазай может воспроизвести каждый шаг преступника, каждую мысль, которая сопровождала его во время убийства. Он так часто теряет себя в чужом сознании, что порой невозможно понять — это его собственные чувства или серийного маньяка, застрявшего в уставшей голове?

Сейчас он слишком ушёл в себя. Лишь бы — не дай бог — эмоции не проявились на его лице. Они не поймут.

Им никогда не доставало понимания.

— Да, Куникида, я... мне нужно время, — Доппо сжимает губы. Он с тревогой кидает взгляд на Рампо — тот лишь напряженно всматривается в место преступления, — Что скажешь, Рампо?

Эдогава сощуренным взором окидывает тело, из пустой грудной клетки которого прорастают цветы. Тело, в котором на затылке обухом застрял топор, глаза которого выжжены и инкрустированы. Тело, которое поставлено на колени и протягивает своё же сердце. Вероятно, своё.

— Это блядская валентинка, Куникида, — Эдогава произносит это с отвращением, с таким лютым презрением, что Дазай морщится. Вот какие эмоции должна вызывать эта картина — детектив часто помогал Дазаю осознавать, какую реакцию лучше показать людям. — Дьявол влюблëн.

— Ещё одна? — Куникида сглатывает: как бы он ни хотел, отвести глаз от этого невозможно. Это что-то высокое, что-то, что берёт начало из искусства древнейших.

— Предыдущая жертва не олицетворяла признание в любви — то была серенада, — Дазай сводит брови, стараясь не смотреть никому в глаза. — Дьявол пытался сыграть любимому во всеуслышание, привлечь его внимание.

— О, это у него прекрасно получилось — СМИ заткнуть было невозможно, — ворчит Доппо, засовывая руки в карманы пальто. Предыдущую жертву нашли, превращённую в виолончель на сцене большого зала в театре. Дазай до сих пор слышит дьявольскую мелодию, сыгранную смычком на человеческих связках.

— Спецагент Куникида, мы кое-что нашли, — к троице агентов подошёл Танидзаки — один из криминалистов, работающих с трупом. — Здравствуйте, спецагент Эдогава Рампо, Дазай, — Джуничиро кивает другу, нервно улыбнувшись. Он славный малый, Дазаю легко быть дружелюбным с ним — Танидзаки никогда не навязывается, лишь иногда спрашивает, в порядке ли он.

— Выкладывай, — Куникида так напряжён, что видно, как дрожь сотрясает его губы. — Какая-то зацепка?

— Мы нашли посвящение, — взгляд Танидзаки мечется из стороны в сторону. Он заминается, нервно кусая губы.

— Танидзаки! — Куникида выходит из себя — такое часто происходит, когда он работает над делом Дьявола. Убийца уже несколько лет исправно давит на больные точки полицейского, играясь на его жажде справедливости и альтруизме. Дазай видит, что Дьявол пытается свести с ума спецагента; он явно знает его лично, знает его слабости и дёргает их, будто струны штрихом пиццикато. Он как-то пытался сказать об этом Куникиде, но тот лишь заменил сотрудников отдела кадров. На каждого, работающего в офисе, было подробное досье, поэтому Доппо не искал среди них. Дазай лишь мог внутренне беситься от его слепоты. Возможно — возможно, — он перекладывает своё разочарование от неудачи в поимке Дьявола на Куникиду. И всё же, тот сам виноват в своей глупости.

Джуничиро, сглатывая, сбивчиво произносит фразу, от которой самообладание Дазая рвётся на лоскуты. Дазай больше никогда не сможет вернуться в момент до неё, никогда не вернётся домой без холодного кома в животе.

— Внутри сердца лежало кольцо с выгравированным именем, — Танидзаки смотрит на землю, стараясь совладать с интонацией, — Осаму Дазай.

Руки Дазая, содрогнувшись, резко сжимают край бежевого рукава пальто.

Дазай устало трёт глаза пальцами правой руки, склоняясь над столом. Он цепляет красную нить, соединяя канцелярские кнопки с фотографией васильков и обрывком бумажки со спутанным почерком на пробковой доске. Он не хочет обращать внимания на аккуратные, лёгкие шаги, подкрадывающиеся сзади, но этого человека Дазай не сможет игнорировать.

— Как продвигается анализ, Йосано? — Дазай слегка поворачивает голову в сторону. Он знает, что она поймёт его нежелание стоять лицом к лицу — она всегда понимала.

— Мы попытались соскоблить что-нибудь с кольца, но никаких ДНК, кроме ДНК жертвы, на металле нет, — Акико разочарованно закатывает глаза. — Он что, вообще перчаток не снимает?

— Он ужасно дотошен, Йосано, — Дазай, опираясь руками на стол, склоняет в усталости голову. Он всматривается в разбросанные отчëты, на которых остались отпечатки кофе. — Я уверен на 98%, что вы ничего не найдёте. Максимум — крупинку земли, которую можно найти в радиусе пятисот тысяч квадратных километров.

Йосано лишь дëргано пожимает плечами.

— Ребята из лаборатории выяснили личности жертвы — Каджи Мотоджиро. Ты не знаешь его? — с осторожностью спрашивает девушка. Дазай замирает. Чёрт, это ужасно, это просто ужасно. Он знает этого человека, и предпочёл бы никогда не видеть его больше. Впрочем, Дьявол об этом уже позаботился.

Как он его не узнал?

— Я... Да, я его встречал однажды, — Йосано дёргается, резко повернув голову в сторону Дазая. — Я передам это Куникиде за обедом, мне нужно... переварить это.

— Хорошо, — Йосано никогда не навязывалась, если видела, что Дазай уже не вывозит. — Выяснилось ещё что-то? — вообще, Акико нередко появлялась в кабинете Дазая, заскакивая со стаканчиком кофе, в котором, по общему признанию, явно подмешан коньяк. Иногда она отдавала ему второй, прямо как сейчас, так что он может смело заявить, что это виски.

— Дьявол, скорее всего, славянин, — Дазай откусывает часть большого пальца, высасывая кровь из ранки. Йосано жалостливо смотрит на его руки. — Либо француз.

— Как ты пришёл к этому выводу? — Акико любит слушать Дазая и его, порой, странные причинно-следственные связи. Она обладает необычной способностью попадать в его специнтересы, наслаждаясь нескончаемыми лекциями из его уст.

— Он вложил в грудь жертвы васильки. Они имеют мало значений в языке цветов, но эти два — самые правдоподобные. Во Франции василёк — траурный цвет, Дьявол мог бы глумиться над нами таким способом, это в его духе. Но его работа всë же посвящена не нам— э-э, то есть, не сотрудн... чёрт. Не полиции, в общем— Дазай хватается за тёмные кудри, сжимая их на затылке. — Это предложение руки и сердца, буквально, так что другая версия более вероятна.

— И что значат васильки у славян? — Акико обеспокоенно глядит на Дазая. Ей совсем не по душе тот факт, что серийный убийца посвящает свои творения её другу. Это выбивает его из привычной колеи. Дазай потихоньку сходит с ума, и это видно по мелкому тремору чересчур напряжённых пальцев.

— Верная любовь, — холодный, но нежный баритон проносится со стороны двери. Дазай замирает, цепляясь за остатки сдержанности, но это просто невозможно, когда он рядом.

— Здравствуйте, доктор Достоевский, — кажется, Осаму — единственный в офисе, кто может выговорить его фамилию без ошибки. — Вы, как всегда, правы.

— Ты ведь не пропустишь наш следующий сеанс, как в этот раз, правда? — доктор Достоевский спокойно улыбается, размеренно проходя внутрь кабинета. Он одет, как всегда, с иголочки — чёрные брюки, лакированные туфли и белая выглаженная рубашка под пиджаком. Галстук завязан на тройной узел г̶р̶ё̶б̶а̶н̶н̶ы̶й̶-в̶ы̶п̶е̶н̶д̶р̶ëж̶н̶и̶к̶.

Доктор Достоевский — личный психиатр Дазая. Собственно, это было единственным условием Куникиды, позволяющим ему работать здесь — Доппо должен быть уверен, что он не найдёт своего подчинённого в реке, в последствии раскрывая самоубийство сотрудника полиции. Как бы Дазай не ненавидел работу профайлера, он не может уйти отсюда. Не после завещания Одасаку.

Йосано переступает с одной ноги на другую — она не любит оставаться с доктором наедине, о чём уже говорила Дазаю. Она даже как-то просила его держаться подальше от него — якобы, тот слишком пристально смотрит на него. Это почему-то так разозлило — смутило — его, что он назло ей зашёл к доктору в кабинет. Просто так. Без повода.

У него был тяжёлый день.

Акико правда не понимает нужды Дазая именно в этом психиатре. Пожалуй, единственную причину, которую он бы смог озвучить при ней, это факт, что только Достоевскому Дазай способен смотреть в глаза. Он не видит в них чужую личность, он может лишь заметить отражение самого себя — возможно, слегка искажённое, но поразительно точное. В первый раз Дазай даже не смог поддержать простой диалог из-за непривычного ощущения — он не понимал этого человека, он не мог прочесть его чувства или вербальные знаки. Дазаю казалось, что доктор контролирует каждое своё движение, каждое слово, отражая внутренний мир Осаму. Это был первый раз, когда он говорил своими словами, а не фразами, порождёнными другим разумом.

— Дазай, я пойду? — Акико нежно улыбается, обходя доктора за несколько шагов.

— Да, конечно, — Дазай, поправляет манжету рубашки, улыбаясь уголком губ. — Заходи, если ещё что-то обнаружишь.

— Обязательно, — Йосано бросает последний взгляд в сторону Достоевского и скрывается за дверьми, тихо щëлкая ручкой. Мирная тишина наполняет комнату спокойствием; Достоевский, не двигаясь, ждёт, пока Осаму первый заговорит с ним.

— Фёдор, вы пришли по делу? — Осаму старается расслабить позу, но получается лишь заглянуть психиатру в лицо. Не самый лучший вариант, но единственный, на который Дазай сейчас способен.

— Не совсем. Если ты не возражаешь, я бы хотел угостить тебя обедом, — Фёдор достаëт из своего портфеля два контейнера, из которых доносится удивительный аромат.

— Вы меня балуете, доктор, — это происходит довольно часто в последнее время: Фёдор врывается в рабочее время Осаму и кормит того новыми блюдами, приготовленные им самим. Не то, чтобы Осаму против — это, вероятнее всего, единственный его приём пищи за день, так что сопротивляться он не видит смысла. Да и готовка Фёдора, Осаму готов признать, просто восхитительна.

— Поверь, Осаму, я считаю своим долгом делиться с тобой новыми рецептами, — Достоевский подходит ближе, кладя контейнеры на стол. — Присядем?

— До обеденного времени ещё час, — Осаму украдкой глядит на часы, улыбаясь. — Я думал, вы и не предложите.

От ответной улыбки у Осаму подкашиваются колени.

Он бросает взгляд на стол, в панике понимая, что он весь завален бумагами.

— Чёрт, простите, я сейчас, — Осаму в спешке сметает важные документы, явно портя их внешний вид. Доктор Достоевский только, забавляясь, наблюдает. — Прошу.

— Лёгкое оленя, запечённое на огне, — Фёдор объявляет блюдо, открывая крышки и отдавая Осаму столовые приборы. Двое мужчин садятся на пластиковые стулья, пододвигаясь ближе к столу. — На моей Родине это не назовёшь деликатесом, особенно в некоторых краях, но, учитывая, как здесь сложно добыть оленину, — Фёдор саркастично приподнимает интонацию. Дазай фыркает. — Приятного аппетита, Осаму.

— Благодарю, Фёдор, — Осаму скромно улыбается, глядя в контейнер. Его рот наполняется слюной, он с жадностью кладёт кусок мяса на язык. Осаму уже даже не удивляется мастерству, с которым приготовлено блюдо. — Это невообразимо, доктор.

Фёдор, пристально наблюдая за Осаму, скромно дарит искреннюю улыбку, тоже принявшись за свою порцию.

— Над чем работаешь сегодня, Осаму? — о, Фёдор прекрасно знает, над чем он работает. Все знают. Его с божьей помощью не отстранили от дела — спасибо Куникиде. И каждый, кто работает в агентстве, уже успели подойди к нему с вопросом, в норме ли он. Даже Ацуши и Кенджи, которые вообще работают в штурмовом отряде и никак не относятся к офису, пришли попытаться успокоить профайлера. Они теперь подозрительно часто ошиваются рядом — Дазай догадывается, что Куникида приставил их к нему, как охрану. Что ж, лишняя мера безопасности не повредит.

— Пытаюсь связать детали последней экспозиции Дьявола с собой — Осаму морщится, понимая, что назвал при ком-то труп определением, связанным с искусством. Если бы Дьявол его слышал, он бы уже истёк слюнями. — Йосано приходила сказать, что жертву опознали. И я знал его.

— Значит, ты косвенно знаком с убийцей? — Фёдор заинтересованно поглядывает на Осаму, спокойно осматривая доску с фотографиями.

— Может быть даже напрямую, — профайлер съедает ещё один кусок, нервно стуча пальцами по столу. — Скорее всего напрямую. Я не помню всех, кто находится тогда там, это было три года назад.

— Где ты познакомился с жертвой? Почему Дьявол выбрал его? — Осаму смотрит в стол. Это было так давно, почему Дьявол решил вспомнить об этом сейчас?

— Осторожность... он убил три года спустя из-за осторожности, — нервным голосом шепчет Осаму. — Э-э, с Каджи мы познакомились на соревнованиях по мотоспорту. Он был подонком, — Осаму улыбается, когда пытается вспомнить, — он прикопался ко мне и моему бывшему... коллеге. — Он продолжает перебирать мысленные клавиши на столе, поджимая губы. Глаза в ужасе распахиваются, — Блять. Мне надо позвонить, простите.

Осаму выскакивает из кабинета, на пути открывая иконку трубки. Он выбирает один из избранных номеров, вслушиваясь в гудки. Не отвечает. Ну конечно.

Осаму набирает краткое сообщение.

Скумбрия:

За тобой может охотиться Дьявол. Не ходи один, скажи Мори.

Дазай выдыхает. Судя по всему, Дьявол убивает тех, кто когда-то был груб — или тех, кто был груб с Дазаем. А Чуя был пиздец какой борзый в свои девятнадцать. Дазай не знает, насколько хорошо убийца знает о его взаимоотношениях с людьми, так что тот мог принять дружеские подъëбы за непростительное невежество.

Учитывая воспитание Чуи, Дазай может его понять.

Осаму медленно входит обратно, отмечая заинтересованный взгляд на доске. Доктор Достоевский имеет доступ ко всем уликам, являясь внештатным сотрудником отдела поведенческих наук, но часто обсуждает их в Осаму ещё на раз: это помогает профайлеру систематизировать мысли. Фёдор так много знает об искусстве, что иногда его объяснение мифологических символов становятся последними деталями постановки убийцы. Достоевский оборачивается, уголком губ улыбаясь Осаму. И Осаму рад, что вернулся.

— Что можете сказать, доктор?

Фёдор, сцепив руки, проходит вдоль связанных фотографий.

— Он отдает тебе своё сердце, — Достоевский говорит размеренно, с расстановкой. Осаму вслушивается, надеясь услышать что-то новое. — Цветы прорастают в груди на его месте, они — метафора. Он говорит: "Моя любовь заменяет мне сердце, поэтому я отдам его тебе." Он стоит на коленях, он просит принять его таким, какой он есть. Он приглашает тебя в свой мир. Он просит...

— ...ответа.

Фёдор оборачивается. Он не любит, когда его перебивают, но Осаму, видимо, привилегированный.

— Да. Он ждёт, что ты ответишь ему. Скажи, Осаму, что ты чувствуешь?

— Мы на сеансе, доктор? — Осаму усмехается, поправляя манжету правого рукава. Он водит глазами по кабинету, не справляясь с наступающей тревожностью.

Достоевский подходит ближе, останавливаясь всего в шаге от Осаму:

— Я спрашиваю, как твой друг. Ты смотришь на каждое его убийство, будто видишь что-то, о чëм нельзя знать другим. Я знаю, что ты проникаешь вглубь его сознания, но ты никогда не раскрывал, что думаешь об этом. Расскажи мне, — Фëдор знает, что Осаму будет говорить. То, что они знают друг о друге, не скажешь никому другому — это их скреплённая одержимостью и осторожностью тайна, которую нельзя предать.

— Вы не дадите мне здесь работать, — Осаму отвлекают фиолетовые глаза. Сине-фиолетовые, как васильки.

— Я повторю, — Фёдор вздыхает. — Я говорю с тобой, как друг.

Осаму сжимает зубы. Он говорил раньше психиатру о своëм погружении в личность преступников, но это... это настолько личное. Дазай не готов сказать это ему, он не готов сказать это себе.

— Его картины завораживают, — Осаму не говорит что-то новое. Об этом уже давно пишут журналисты: "Убийца, кому не чуждо искусство". Но он вкладывает в это иной смысл. — Они тлеют на солнце, когда лучи опускаются на них. Каждая деталь пронизана изысканностью и высокомерием. Он до этого никогда не посвящал своё творчество кому-то. Это было его жизнью, его отдушиной — убивать и перерождать людей, становясь ими. Он унижает их, превращает их, даруя им часть себя в своих работах...

— Осаму, — Фёдор берёт его лицо в руки, хмуря брови. Он слишком близко. — Не психоанализируй его. Скажи мне, что чувствуешь ты.

Дазай стоит в смятении. Холодные руки, касающиеся его головы, отметают каждую умную мысль.

— Это опасно, Фёдор, — Осаму кривится в досаде. — Я не смогу вернуться в норму, если признаю это — я сорвусь.

— Это только твой выбор — решать, что принимать за норму, Осаму, — Достоевский показывает уверенность, надеясь, что Дазай переймëт его внешнюю эмоцию, приняв за свою.

— Я так давно влюблён в его искусство, Фёдор, — голос Осаму дрожит. Он прикрывает глаза, не в состоянии унять дрожащие ресницы. Он не должен говорить это кому-то другому, он хочет сказать это Дьяволу в лицо. Но Осаму доверяет Достоевскому, он обещал, он должен объясниться. — Я смущён тем, что он посвятил это мне. Я грезил этим последние года, когда он, играя, задевал струны внутри меня.

— Осаму, он ждёт твоего ответа. Он мечтает, чтобы ты пришёл к нему и разделил с ним перерождение, — Фёдор горькой интонацией шепчет ему то, что Осаму и сам знает. Убийца желает переманить того к себе, заставить разделить свой ад и стать чем-то безгрешным, прибли́женным в святому. Он требует от него самоотверженности, он просит увидеть его. Он просит увидеть самого себя.

— Я не знаю, как связаться с ним.

— Ты знаешь.

Осаму неуверенно ухмыляется:

— Я всегда знал, что вы необычный психиатр, доктор Достоевский. Но благоразумно ли советовать пациенту разговаривать с убийцей?

— Психиатр не может давать советы. Он может лишь помочь пациенту стать тем, кем он является на самом деле.

Осаму не будет думать об этом, нет. Не станет.

Нет.

Дазай спускается на обед не чтобы, собственно, поесть, а чтобы обсудить новости по делу с Куникидой. Тот редко выходит из своего кабинета для приёма пищи, но в этот раз они договорились встретиться.

Подойдя к столу, Дазай замечает за ним Йосано и Рампо — сиблинги переговариваются с Доппо, явно подкалывая того по поводу его сегодняшнего рациона. Коллеги видят Дазая и замолкают: они знают, что не стоит ждать от него привычного лёгкого настроения, присущего ему в обыденности.

— Садись, Дазай, — Куникила отодвигает стул рядом с собо, приглашая присесть. — Есть что-нибудь новое?

— Да: кажется, Дьявол родился или жил какое-то время в странах СНГ — по крайней мере, он проникся их культурой. У них есть уклон в православие, что тоже прослеживается в убийствах, — Дазай старается говорить, как можно суше. Скрыть тревогу и сомнения становится легче без присутствия психиатра, но Рампо бывает слишком проницателен.

Сиблинги переглядываются, в раздумии стоит ли оставаться при этом диалоге.

— Отлично. Что-нибудь ещё? — Куникида откидывается на спинку стула, разминая шею.

— Я знал жертву, — Доппо резко выпрямляет спину, уставившись на Дазая. — Мы познакомились три года назад — сильно поссорились и никогда больше не общались. Видимо, Дьявол решил убивать тех, кто был невежлив со мной, — Дазай смотрит на волосы Куникиды, чтобы считывать его реакцию, но не видеть глаза. Мужчина в ужасе цепляется пальцами за край стола.

— Нам нужен список тех людей, кто был тогда в том месте.

— Это были соревнования, Куникида; то, что ты просишь, просто невозможно — там была толпа, — Дазай сдавленно выдыхает, возлагая голову на подставленные ладони. — Возможно, Дьявол даже не подходил ко мне. Он мог наблюдать издалека, как охотник за оленем, — глаза почти незаметно сужаются. Это Дазай оставит на потом. — Охотники всегда забирают трофеи. Что он взял на этот раз?

В этот раз тихим альтом начинает говорить Акико:

— То сердце не принадлежит жертве. Это орган "виолончели", — Рампо за обе щёки уплетает припасëнные пряники. Они явно уже обсудили это, хотя детектива никогда не смущали разговоры о трупах. — В грудной клетке не оказалось лёгких, и, в отличие от кишок и почек, они пропали.

— Кишки и почки были частью композиции, — Дазай потирает виски. — Они необходимы для полноты картины... Подожди, лёгкие? Зачем его нужны лёгкие? Это буквально...

Дазай и Рампо переглядываются. Эдогава понял, Дазай видит это по выражению отвращения на лице.

— ...кусок мяса.

— Он ест их, Куникида, — Дазай закрывает лицо руками, чтобы никто не видел выражение его лица. Это невообразимо. Это невозможно. Это...

— Пиздец.

— Точнее не скажешь, — Рампо проглатывает пережëванную сладость. — А это значит, что тебе нужно больше бояться, Дазай. Мясо испуганной жертвы намного жёстче, а наш Дьявол, судя по всему, гурман.

— Спасибо, родной, — Давай выдавливает ухмылку. — Ты прав, он эстет. Вы думаете, что у Дьявола растут рога — что ж, мне тоже так казалось. На самом деле, его внешний облик идеален — он наверняка носит отутюженный костюм, может, даже с галстуком, — Дазай фыркает. — Он предельно вежлив и мил. Он великодушен. Дьявол видит в убийстве отпущение грехов. Он даёт возможность простейшим существам стать частью его величия. Он их поглощает, а не съедает. Позволяет прикоснуться к божественному.

— Тогда что насчёт тебя? — Йосано заламывает пальцы, смиренно уставившись в стол.

— Он желает стать со мной одним целым. Чтобы я, видя его настоящего, согласился принять его монстра полностью. Дьявол больше, чем влюблён — он очарован.

Текст первой части не уместился в одну статью, вот ссылка на продолжение: Love crime. Part 1.2 (https://telegra.ph/Love-crime-Part-12-09-20)