Куда пропадают люди?
Konstantin Creep
https://mrakopedia.net/wiki/Куда_пропадают_люди%3F
Вы же наверняка задумывались куда пропадает такое огромное количество людей? А если взгляните на статистику по пропажам, так это только подогреет ваш интерес к этой теме. Ну ведь не может быть так, что всех убивают гопники и так далее, люди просто уходят за хлебом среди белого дня и не возвращаются и таких случаев полно. Да, в моргах полно неопознанных трупов, но в основном неопознанные и невостребованные - это бомжи, алкашня и прочие маргинально настроенные отщепенцы.
Весной, в оврагах на окраине моего миллионного города находят в среднем 30 "подснежников". Но искать приходится в разных направлениях: кого на органы, кого в рабство или кто сам уезжает секретно. Некоторые остаются в фундаменте построенного небоскреба, также часть исчезает случайно ибо убийство при превышении самообороны и труп по кусочкам то там то сям. Мой отец выезжал на один пожар где нашел владельца полукопченного и отпинал ножкой кусочек лишнего мяска(какбы кто-то третий лишний).Оформили как случайный пожар из-за короткого замыкания. Также про психические болезни не забываем. Вот у одного мафиози в Бразилии был бзик что его собачки должны были кушать настоящее мясо человека, а носорог играть в футбол. У подруги моей матери сын поехал в больницу и пропал, нашли через 5 лет на стройке под плитой, по справке и опознали. Да, вы скажете, что это не люди бесследно исчезают- а ленивые правоохранительные органы не чешутся. Мы еще как чешемся, особенно я в Уголовном розыске. Работа моя как вы уже поняли и заключается в поиске пропавших без вести, или как мы их называем, «потеряшек». Порой и нестандартных.
Вот скажем, бабка вышла в деревне за водой к колонке и пропала. Следы по снегу ведут ровно до колонки, рядом ни следов машин, ни чьих-то ещё нет. Будто бы бабка просто испарилась или её с вертолётам подцепили. Может быть так, что они просто уехавшие, как, например, кастанедавский дон Хуан? Или скорее они ушельцы правильно.
Я сам в детстве был «потеряшкой» или ушельцем, причем пропал просто в семь лет, идя со школы, началась сильная гроза, я спрятался в какой-то подворотне. Вспыхнула молния и мой мир сместился на полтона. Дорога была та же, дома те же, но в моем доме на первом этаже, где всегда был продуктовый магазин, теперь находился мастерская по ремонту обуви. Мать, моя которая появилась из ниоткуда и не понимала, почему я реву. Этот опыт сформировал во мне некое скажем качество: я чувствую, как бы их назвать, вот что если между множеством параллельных миров существуют типа дыр. То есть идешь, и херакс перескочил на другую параллель , но для себя особо не заметил. И там все идет так же такая же жизнь. Зашел домой, а там обои не того цвета, а из окна торчит вывеска Магнита вдруг вместо Пятерочки и так далее. Ну да вот это конечно параллельный мир, где Магнит вместо Пятерочки, но я вам описал еще более нормальный параллельный мир, потому что порой бывают и такие, что лучше бы там не то название магазина было бы самой большой проблемой.
Я ищу пропавших не только стандартными методами. Я ищу их ещё и там, куда сам когда-то случайно заглянул, и иногда нахожу, а иногда нахожу совсем другое.
∗ ∗ ∗
— Здравствуйте, — я показал корочку. — Капитан Куприн, уголовный розыск. А это мой напарник, старший лейтенант Мельников. Мы по поводу Валерия Белова. Можно войти?
Женщина кивнула и отступила в глубь прихожей, придерживая одной рукой халат, а другой сжимая край дверного косяка. Лет сорок пять, может, чуть больше. Лицо осунувшееся, под глазами такая синева, какая бывает только от бессонницы и слёз. Я такие глаза за пятнадцать лет работы насмотрелся у каждой второй матери, жены, сестры пропавшего.
— Проходите... — голос у неё сел, она откашлялась. — На кухню. Чай будете? Я как раз ставила.
— Спасибо, не откажемся, — Лев начал разуваться.
Я тоже снял ботинки и сразу огляделся. Коридор узкий, обои в цветочек, на вешалке женское пальто и детская куртка. Маленькая, но с длинными, специально нашитыми рукавами. У стены инвалидная коляска. Обычная, прогулочная, но с дополнительными ремнями на подголовнике. На кухне пахло валерьянкой и остывшим борщом. Лев сел к столу, достал блокнот. Я пристроился на табурете у окна.
— Светлана, простите, по отчеству? — начал Лев.
— Можно просто Светлана. Светлана Николаевна, — она поставила перед нами две кружки, руки дрожали. — Вы нашли его? Скажите, вы нашли?
— Пока нет, — Лев говорил мягко, но честно. — Потому и пришли. Нужно вспомнить всё, что было перед исчезновением. Любая мелочь может помочь.
Из комнаты за стенкой донёсся звук. Шарканье, перемежающееся с ритмичным стуком. Потом скрипнула дверь, и я обернулся. В проёме кухни стоял мальчик. На вид не поймёшь, сколько лет. Нескладный, с асимметричным лицом, где левая сторона чуть ниже правой. Руки жили своей жизнью: правая висела плетью и мелко подрагивала, левая была неестественно вывернута в локте и вцепилась в дверной косяк. Он висел на этом косяке, перенося вес тела, и смотрел на нас, а из угла рта тянулась нитка слюны.
— Фомочка, иди к себе, — Светлана шагнула к сыну, на ходу вытаскивая из кармана платок. Привычным движением вытерла ему подбородок. — Мы тут с дядями поговорим.
Фома дёрнулся. Издал горлом звук низкий и натужный.
— Фом, не мешай, — Светлана мягко подтолкнула его в плечо.
Но он не уходил. Смотрел на меня.
— Можно он останется? — спросил я.
Лев удивлённо покосился. Светлана замялась.
— Если хочет, конечно.
Фома уже ковылял к угловому креслу. Каждый шаг давался с трудом так как одна нога волочилась, рука дёргалась, голова слегка тряслась. Он рухнул в кресло, обхватил себя здоровой рукой и замер. Слюна снова потекла, он дёрнул плечом, пытаясь вытереться о воротник, но промахнулся.
— Вы извините, — Светлана снова села напротив Льва. — Он всё понимает. Совсем всё. Просто не говорит. Врачи сказали органическое поражение ещё при родах и ДЦП, и эпилепсия, но голова светлая. Мы с Валерой занимаемся им. Вот, на планшете даже рисует иногда.
— Светлана, давайте по делу, — Лев перевернул страницу. — Расскажите о муже. Каким он был в последние дни? Что-то странное замечали?
— Да обычный, — Светлана говорила, и слова падали тяжело. — Ну, задумчивый последнее время ходил. Я думала, работа достала. У него выпускные классы, химию же преподает, сложный предмет.
— А ещё? — Лев мягко настаивал. — Ссоры? Долги? Может, звонил кто?
— Нет, — она покачала головой. — Ничего такого. Обычная жизнь. Работа дом работа. Он вообще домоседом был. Только в магазин иногда выходил, за продуктами или Фоме что-то купить. Ну и по субботам с друзьями встречался.
— С какими друзьями?
— Да есть у него пара приятелей, ещё со школы, — Светлана махнула рукой. — Встречаются по субботам в пабе «У Веселого поросенка». Миша Хаконов и Торбенко. Юра кажется. Сидят, пиво пьют, разговаривают. Я их адресов не знаю, но там, наверное, их знают. Валера говорил, они там постоянные клиенты.
— Хорошо, записал, — Лев кивнул. — А в тот день, перед исчезновением, он с ними не встречался?
— Нет, до субботы ещё далеко было. Он во вторник пропал.
— Понял. А в какой магазин он обычно ходил? — уточнил я.
— Да тут рядом, — Светлана махнула рукой в сторону окна. — Вон из окна виден. Он если что докупаться ходил в соседний двор в палатку, там и овощи, и фрукты. Фоме, бывало, апельсинов купит или мандаринов. Фома их любит, а в палатке всегда свежие привозят по вторникам. Он и в тот день сказал: «Уже подхожу. Пойду еще Фоме апельсинов возьму, как обычно» и всё. Больше я его не видела, а телефон недоступен.
Она заплакала. Тихо, без всхлипов, просто слёзы потекли по щекам. Я выдержал паузу и спросил:
— Светлана, а родители Валерия? Они не в курсе? С ними разговаривали?
Она покачала головой:
— Свекровь в области живёт, в посёлке. Я ей звонила, сказала. Она убита горем, но приехать не может, болеет она, сердце. Сказала, если нужно будет то приедет, но врачи запретили волноваться, а свёкор умер давно, лет десять назад.
— Адрес матери запишите, — Лев протянул ручку и блокнот. — Нам, возможно, придётся с ней поговорить. Вдруг Валерий с ней связывался или что-то рассказывал.
— Конечно, — Светлана продиктовала адрес. — Посёлок Заречный, улица Центральная, дом пятнадцать. Там её все знают, Белова Антонина Петровна.
— Спасибо, — я записал. — Светлана, а давно Валерий в школе работает?
— Всю жизнь, — она слабо улыбнулась. — Он вообще талантливый учитель. У него даже награда есть как «Учитель года» в две тысячи втором получил. Областной конкурс. Мы тогда как раз познакомились, я ещё гордилась. Грамота у него до сих пор на стене висит, в кабинете.
— Двадцать три года стажа, значит, — прикинул Лев.
— Да, почти. Он детей любил, — голос её дрогнул. — И химию свою. Говорил, это самое красивое в мире то как вещества соединяются.
Из угла кресла донеслось: «Ы-ы! Ы!» Фома завозился, заёрзал. Громко, настойчиво.
— Фом, погоди, — отмахнулась мать, вытирая слёзы.
Но Фома не успокаивался. Он мычал громче, дёргался в кресле, пытался поднять руку и показать куда-то. Лицо исказилось от напряжения.
— Фомочка, что ты? — Светлана подошла к нему, наклонилась. — Что случилось?
Фома мычал, тыча дрожащим пальцем в сторону окна. Потом — в планшет. Потом снова в окно.
— Он что-то хочет сказать? — спросил Лев.
— Не знаю, — растерянно ответила Светлана. — Иногда он так когда волнуется. Фома, успокойся, всё хорошо.
— Фома, — тихо сказал я. — Ты знаешь что-то про папу?
Он замычал утвердительно. Резко, дёргано. Потянулся к планшету. Рука ходила ходуном, пальцы скрючены, он несколько раз промахнулся, задел кружку, та упала и разбилась.
— Фома! — Светлана кинулась собирать осколки. — Ну что ты, родной, успокойся.
Я подвинул планшет ближе. Фома схватил стилус и его рука дрожала так, что он не мог попасть по экрану. Пытался рисовать, но вместо линий получались хаотичные загогулины. Он замычал громче, почти закричал, бросил стилус и забился в кресле, тряся головой.
— Всё, всё, — Светлана обняла его, прижала к себе. — Тише, тише. Не надо, Фомочка, не мучай себя.
Она обернулась к нам:
— Извините. Он иногда так перевозбуждается. Врачи сказали, ему нельзя волноваться. Вы лучше идите, я сама потом всё расскажу.
Фома смотрел на меня поверх её плеча. В глазах стояли слёзы. Он не мог сказать. Ничего не мог.
— Мы ещё придём, — сказал я. — Обязательно. И к матери Валерия съездим, проведаем.
В лифте Лев вздохнул, а я молча глядел, как сменяются этажи на табло.
— Слушай, — Лев почесал затылок, — давай прикинем теорию. Мужик, сорок пять лет, сын-инвалид, жена домохозяйка, денег вечно нет и он вдруг уходит за апельсинами и бесследно исчезает. Может, просто не выдержал? Собрал вещи и в закат?
— Думаешь, что он просто сбежал?
— А почему нет? — Лев пожал плечами. — Представь: каждый день одно и то же. Работа дом, работа дом. Фома этот, уход, таблетки, врачи. Ни просвета. А тут бац, его клинануло и он решил начать новую жизнь. Где-нибудь в другом городе, под другой фамилией. Я просто к тому, что не надо сразу в криминал лезть. Может, наш отец подлец. Бросил жену с больным ребёнком и свалил.
Я покачал головой:
— Не похоже. Жена говорит заботливый был, занимался с ним, планшет вот этот купил, чтобы рисовал, и друзья подтвердят, наверное. Так что отец молодец.
— Друзья подтвердят, — передразнил Лев. — Друзья всегда хорошее говорят. Ладно, посмотрим, но теорию я на заметку взял. Если всплывёт где-нибудь в другом городе мужик с паспортом на имя Белова, то буду знать, кого искать.
— Завтра вечером поедем в этот паб, — сказал я. — «У Веселого поросенка». Поговорим с друзьями. А днем, наверное, и к матери съездим, раз она в области.
Лев кивнул:
— Согласен. И про точку эту овощную надо узнавать. Не нравится мне всё это.
Двери лифта открылись. Мы вышли во двор.
Лев Мельников — моя противоположность во всём и, наверное, поэтому мы сработались. Он реалист до мозга костей. Если видит след, то значит, там прошёл человек. Если слышит показания, то значит, свидетель не врёт или врёт, но это можно проверить. У него все просто: либо сбежал, либо убили, либо в больнице под чужим именем. Третьего не дано.
Я не спорю. Потому что спорить с Львом Мельниковым, что человек может еще провалится в параллельные миры это всё равно что доказывать теорему Ферма бабушке на лавочке. Он всё равно не поверит. И в этом моя главная проблема. Я не знаю, как ему признаться.
Иногда я ловлю себя на мысли, что пытаюсь подобрать слова. Начинаю мысленно выстраивать фразы: «Лев, представь, что мир не один...», «Лев, а что если между измерениями...» — и сразу понимаю, что это звучит как бред сумасшедшего.
— Ты чего замолк? — спрашивает он иногда, когда я зависаю посреди разговора.
— Да так, — отвечаю я. — Задумался.
И он кивает. И мы едем дальше. А закрываем мы много. Очень много. У меня один из лучших процентов раскрываемости в отделе. Мельников шутит, что я сам людей похищаю, а потом нахожу, чтобы премии получать.
— Даня, — говорит он, когда мы сдаём очередного «потеряшку» родственникам, — признайся честно: ты их в подвале держишь? У тебя там картотека? По алфавиту раскладываешь: Иванов в ящик «И», Петров в ящик «П», Сидоров вообще без очереди, потому что тесть начальника?
— Лев, — отвечаю я, — если бы я их держал, я бы уже давно на Мальдивах жил, а не в этой дыре.
— А ты хитрый, — ухмыляется он. — Ты их держишь ровно до тех пор, пока премию не дадут. А потом выпускаешь и они такие: «Ой, спасибо, товарищ капитан, вы нас нашли!» А на самом деле ты их сам прятал.
Может, когда-нибудь я решусь. Когда-нибудь настанет день, когда я смогу сказать: «Лев, я был в другом мире и не раз». И он не засмеётся, не покрутит пальцем у виска, а просто кивнёт и скажет: «Ну, показывай, где у тебя там портал». Но этот день, наверное, не наступит никогда. Или наступит, когда мы оба будем старыми, будем сидеть где-нибудь на лавочке, пить пиво и вспоминать былое. Тогда-то я скажу и он поверит. Потому что будет уже всё равно. А пока что работаем.
Мы выехали пораньше, чтобы к обеду уже быть в Заречном и успеть обратно до темноты. Лев вёл машину, я сидел рядом и смотрел, как городские многоэтажки сменяются частными домами, потом полями, потом перелесками.
— Далеко живёт мамаша, — заметил Лев, кивая на навигатор. — Сто двадцать километров. Хорошо хоть дорога более-менее.
— Ничего, — ответил я. — Проветримся заодно.
Мы помолчали. За окном тянулись берёзовые рощи, иногда попадались придорожные кафе с яркими вывесками и почему-то всегда с закрытыми дверями.
— Слушай, Дань, — вдруг начал Лев. — А у тебя в детстве такое бывало? Ну, чтобы помнил одно, а родители говорят, что всё не так?
Я внутренне напрягся. Спросил осторожно:
— В каком смысле?
— Ну, например, — Лев почесал затылок, — я вот точно помню, что в Гурске, когда я мелкий был, по городу ездили ПАЗики, разукрашенные к тысячелетию города. «1000 лет Гурску» такими большими буквами, с гербами всякими и плакаты висели в центре, тоже про тысячелетие. А потом, спустя время, я узнаю, что городу на самом деле 975 лет. И автобусы эти, то ли они были с цифрой 975, то ли вообще ничего не было. Я с родителями спорил, а они мне талдычат, не было такого. И плакатов не было. Я потом смирился, но осадочек остался.
Я покосился на него.
— А ещё, — продолжил он, — я помню, как в цирк ходил. Ещё до того, как он сгорел. Помню обстановку внутри, помню, как отец носил меня на плечах к тётке со сладкой ватой и помню репортаж по телевизору, как раз про то, что цирк сгорел. Первый канал, ведущий такой серьёзный, кадры с пожарища. Я прямо вот сейчас эту картинку вижу. А родители говорят, что не был ты никогда в цирке. Тебе год был, когда он сгорел. Куда б тебя понесли?
Он замолчал, глядя на дорогу.
— И что думаешь? — спросил я осторожно.
— Думаю? — Лев усмехнулся. — Думаю, что память штука хитрая. Может, насмотрелся картинок, дорисовал, поверил. А может. — он замялся. — Не знаю. Как будто ты из одного мира в другой перескочил и не заметил. А родители ну, они в том мире остались, где цирк сгорел без тебя. А ты в этом, где был.
— Ты это... — начал я. — Часто об этом думаешь?
— Да нет, — он махнул рукой. — Стараюсь не думать. Работа, дела, заботы. А тут дорога длинная, вот и лезут мысли. Ты извини, если загрузил.
— Нормально, — ответил я. — У меня тоже похожее было.
Лев быстро глянул на меня, но ничего не спросил, и я не стал продолжать. Мы ехали дальше. За окном проплывали деревни с покосившимися заборами и одинаковыми магазинами с вывесками.
— А Гурску правда 975 лет? — спросил я, чтобы сменить тему.
— Ну да, — кивнул Лев. — Вроде официально. Через двадцать пять лет будет тысяча. Может, тогда автобусы снова разрисуют. Нормально, Заречный через десять километров, — сказал Лев, глянув на навигатор. — Успеем до обеда.
— Хорошо, — ответил я.
Посёлок Заречный оказался стандартным районным центром: пара трехэтажек, частный сектор, кирпичный магазин и школа с облупившейся краской и гордой табличкой «МБОУ СОШ №2». Дом пятнадцать по улице Центральной был старый, но ухоженный, с палисадником, где росли астры и почему-то куст малины прямо у крыльца. Калитка оказалась незапертой.
На стук вышла женщина. Лет семидесяти, сухонькая, с седыми волосами, собранными в пучок, и глазами, которые, видимо, проплакали все три недели, что сын числился пропавшим.
— Здравствуйте, — Лев показал корочку. — Мы из уголовного розыска, по поводу Валерия. Вы Антонина Петровна?
— Да, — она посторонилась. — Проходите. Я вас ждала. Света звонила, сказала, что вы приедете.
В доме пахло пирогами и старой мебелью. На стенах фотографии Валерия в детстве, Валерия с дипломом, Валерия со Светой на свадьбе и Фомы ещё младенцем, потом уже в коляске, потом с планшетом в руках.
— Садитесь, — Антонина Петровна указала на старый диван с деревянными подлокотниками. — Чай будете?
— Спасибо, не откажемся, — ответил Лев.
Пока она возилась с чайником, мы молча разглядывали фотографии.
— Он хороший был, — сказала она, ставя перед нами кружки. — С детства хороший. Учился отлично, потом институт, потом школа. Учителем работал, детей любил. У него даже награда есть, знаете? «Учитель года», в две тысячи втором получил. Я тогда так гордилась.
Она замолчала, промокнула глаза уголком платка.
— Антонина Петровна, — начал я осторожно, — когда вы в последний раз с сыном разговаривали?
— За неделю до того, как он пропал, — ответила она. — Он звонил, спрашивал, как здоровье. Обычно раз в две недели звонит. Вернее, звонил, — голос дрогнул. — Говорил, что на работе всё нормально, что Фома рисует новые картинки. Ничего особенного, но я чувствовала что он какой-то встревоженный. Я спросила, что случилось. Он сказал: «Всё хорошо, мам, просто устал». Я не поверила. Материнское сердце всегда чует.
— А ещё что-то говорил? Про работу, про знакомых?
— Говорил, что какой-то мужик просит его химию какую-то достать. Я не вникала, думала, для школы. Я ему сказала: «Валера, не ввязывайся ничего плохого». А он ответил: «Мам, деньги нужны, Фоме лечение дорогое». Я ругалась, говорила, что мы как-нибудь соберём, но он только отмахивался.
— Про мужика этого имя не называл?
— Не называл вроде, — Антонина Петровна нахмурилась. — Или называл. Не могу вспомнить, представьте? Наверное, нерусское какое-то. Я только помню, что тогда подумала, что имя какое-то дурацкое.
Она замолчала, глядя в окно. Потом вдруг встрепенулась:
— А вы знаете, у нас тут в посёлке тоже случай был. Мне бабушка рассказывала историю: дело было в 50-е годы, если не ошибаюсь. В то время все друг друга знали и у всех были нормальные, доброжелательные отношения. Как-то раз соседи пригласили ее и моего деда отмечать день рождения. Посидели, выпили, закусили, все как у людей, ага. И тут сосед-виновник торжества решил спуститься в погреб за солеными огурцами и ушел. Через какое-то время собравшиеся обратили внимание на то, что его уже слишком долго нет и решили сходить, проверить, как он там, не случилось ли чего. Но не обнаружили его там. Сначала думали, что, возможно, он ушел к другим соседям однако, непонятно, зачем: выпивки и закуски хватало, но, обойдя всех соседей выяснили. что его никто не видел. Потом искали его всей деревней по ближайшим окрестностям, но не обнаружили ни его самого, ни его следов. Вызывали даже милицию, но те тоже ничего не обнаружили. Как будто тот мужик просто растворился в воздухе. Через 3 месяца жена этого мужика выходила из дома в огород и увидела открывающуюся крышку погреба и вылезающего оттуда мужа с банкой солений в руках. Как он сам потом рассказывал, из этого погреба он никуда не вылезал, провел там по своим ощущениям около 5-10 минут и все никак не мог поверить, что отсутствовал такое долгое время.
— Антонина Петровна, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — А вы не знаете, где точно этот погреб находится? Ну, тот самый, куда мужик тот спускался?
Она задумалась, наморщила лоб:
— Да на Садовой улице, — она махнула рукой куда-то в сторону. — Дом номер двадцать три. Там сейчас Клавдия живёт, дочь того самого мужика. Она за домом смотрит, порядок держит. Я её знаю, в магазине иногда встречаемся.
— Спасибо, — я достал телефон и быстро набрал заметку: «Заречный, ул. Садовая, 23, погреб, 1950-е, мужик пропадал на 3 месяца». Потом, чуть подумав, добавил: «Проверить, отметить на карте».
Лев покосился на меня, но ничего не сказал. Он уже привык к моим странностям.
— А сейчас, — я убрал телефон, — нам бы поподробнее про Валерия. Что он в последний раз упоминал?
Антонина Петровна вздохнула и снова принялась рассказывать. А я слушал вполуха, потому что в голове уже крутилась мысль: вечером надо будет достать карту и нанести новую точку.
Мы допили чай и попрощались, взяв фотографию Белова. Антонина Петровна стояла в дверях и смотрела нам вслед, пока мы не вышли за калитку.
В машине Лев вздохнул:
— Ещё одна мать. Сколько их таких. Все говорят одно и то же: хороший был, заботливый, ни с кем не связывался. А потом бац и пропал. Ну и зачем тебе этот адрес? — спросил Лев, не глядя на меня. — Садовая, двадцать три. Думаешь наш химик в погребе засел?
— Может, и засел, — ответил я уклончиво.
Мы проехали мимо придорожного кафе с одинокой машиной на парковке. За стеклом маячила фигура продавщицы в синем фартуке. Я смотрел на дорогу и молчал. Потом не выдержал:
— Ты же сам знаешь, как порой люди теряются, вот видишь идет человек, никого нету - второй раз бросаешь взгляд - а нету его.
— Я такое только в гта сан андреас видел, — Лев усмехнулся.
Овощную точку мы нашли без проблем. Видно что внутри уже сворачивали товар, но интересующий нас тип ещё стоял за прилавком: смуглый, улыбчивый, с золотым зубом и руками-лопатами.
— Здравствуйте, — Лев показал корочку. — Вы хозяин?
— Он самый, — улыбка стала чуть шире, но глаза остались настороженными. — Чем могу помочь, начальники?
Я достал из папки фотографию:
— Мы по поводу Валерия Белова. Учитель химии. Пропал недавно. Узнаёте?
Мужчина взял фото, повертел в руках, изобразил задумчивость:
— А, этот. Ну да, был такой. Хороший мужик, всегда помидоры брал, огурцы, мандарины шмандарины. Последний раз, — он почесал затылок. — Ну, на днях. Купил фруктов и ушёл. Всё чётко, начальник.
— А кроме фруктов? — осторожно спросил Лев. — Он ничего другого у вас не покупал? Может, просил что-то достать?
Мужчина на секунду замер, но быстро вернул улыбку на место:
— А что он мог просить? Я овощами торгую. Овощи, фрукты, зелень. Чистый бизнес.
— Мы слышали, — я сделал паузу, — что он интересовался кое-какой химией. Вы случайно не в курсе?
Глаза мужчины дёрнулись. Всего на миг, но я это заметил.
— Химия? — переспросил он с нарочитым удивлением. — Зачем мне химия? Моё дело торговать, а что химик ваш искал, я не знаю.
— Значит, Белов к вам приходил, купил и всё? — уточнил я, забирая фото. — Не говорил ничего? Не жаловался?
— Да нет, — он снова улыбнулся. — Обычный покупатель. Платил, уходил. Я не знаю, куда он пропал. Моё дело маленькое.
Лев достал блокнот:
— Для протокола. Ваши фамилия, имя, отчество?
— Саламжонов Тукоджон, — ответил мужчина уже без улыбки. — Можно просто Саламыч, меня тут все знают.
— Саламжонов, значит, — Лев записал. — Документы при вас?
— Какие документы, начальник? — он развёл руками, но уже жёстче. — Торгую я тут, всё законно. Если надо приду в отделение, покажу.
— Придёте, если надо, — кивнул Лев.
— Обязательно, начальник. Удачи вам.
Мы отошли от прилавка.
— Что думаешь? — спросил Лев, когда мы сели в машину.
— Думаю, что про химию он знает больше, чем говорит, — ответил я. — Глаза дёрнулись, когда я спросил.
— Это не доказательство, — вздохнул Лев. — Но имя у нас есть, Саламжонов Тукоджон. Можно пробить по базам.
— Давай пробьём, — согласился я. — Но сначала съездим к друзьям Белова.
Бармен паба «У веселого поросенка», оказался мужиком лет шестидесяти, с седыми усами и фирменным умением запоминать лица. Когда мы показали корочки, он только кивнул и махнул рукой в сторону дальнего столика:
— Вон они, сидят. Хакас с Юрцом. Третьего места ждут.
За столиком в углу действительно сидели двое. Один сухой, жилистый, с военной выправкой и цепким взглядом. Второй был плотный и рукастый. Третья кружка на столе, нетронутая, стояла перед пустым стулом.
— Хаконов и Торбенко? — спросил Лев, подходя.
— Они самые, — ответил жилистый. — А вы кто?
Я показал удостоверение:
— Капитан Куприн, уголовный розыск. Это мой напарник, старший лейтенант Мельников. Мы по поводу Валерия Белова. Присядем?
Хаконов кивнул на свободные стулья.
— Пива хотите? — спросил Хаконов. — Мы тут без Валерки поминаем субботу.
— Спасибо, на службе нельзя, — Лев присел. — Рассказывайте. Вы с ним часто виделись?
— Каждую субботу, — ответил Хаконов. — Лет десять уже. Сначала в другом месте сидели, потом сюда перебрались. Валерка любил этот паб. Говорил, атмосфера старая, как в его молодости.
— Каким он был в последнее время? — спросил я. — Ничего странного не замечали?
Торбенко, который до этого молчал, вдруг подал голос:
— Странного? Да он последние месяцы сам не свой был. Книжки какие-то читал, про параллельные миры, про квантовую физику. Я ему говорю: «Валер, ты химик, тебе таблицу Менделеева знать, а не это всё». А он мне: «А что, если мы живём в одном слое, а сознание может перескакивать в другой?» Мы тогда посмеялись, конечно. А он не смеялся. Валерка в последнее время много об этом думал, — сказал Торбенко, вертя в руках кружку. — Про то, что мир не такой простой, как кажется. Говорил, что учёные уже доказали про другие измерения.