Казус Варды, часть 6
Начало
Утром открылась дверь. В проёме показалась мать, за её спиной мелькнуло и пропало перекошенное лицо Александридуса.
— Мама? — удивился Мауриций.
Хлоя Вардас вошла в камеру. Охранник поставил складной стул и удалился. Мауриций соскочил с кушетки и пошатнулся — ослабевшие колени не желали держаться прямо. Мама шагнула вперёд и порывисто обняла, слабые пальцы до судороги сжали его плечи. Через несколько секунд Хлоя Вардас высвободилась и опустилась на стул.
— Присядь, — она запнулась и твёрдо сказала: — Мауриций.
Он повиновался. Мама сидела перед ним неестественно прямо, с губами, сжатыми в тонкую линию, с сухими красными глазами.
— Господин Александридус...
— Мам, здесь говорят "гражданин"...
— Гражданин Александридус сказал, что сегодня вечером ты станешь гражданином Эквиция.
— Зачем это ему?
— Он беспокоится о тебе.
— Завтра меня казнят, мама, меня убьют по его вине.
Хлоя моргнула. Пальцы её сухих рук разжались и вновь обхватили колени.
— Мой сын, ты совершил преступление и за него понесёшь наказание, — сказала она почти твёрдо, только трудно разомкнулись сжатые зубы и еле заметно дрогнул голос перед последним словом.
— Мам, я нечаянно сбил пса на тёмной дороге.
— Закон суров, но это закон. — Хлоя повысила голос: — Ни я, ни мой старший сын, не стали бы носиться на машине с превышением скорости!
Мауриций опустился перед ней на колени, уткнулся лицом в её ноги.
— Мам, это же не ты, это сон. — но душный запах розмарина и апельсиновой цедры, из которой Хлоя делала ароматные подушечки для одежды — аромат, которым всегда пахла редкая её нежность, разбил надежду.
Мамина рука, бледная до пепельной серости, повисла на мгновение над его головой, и всё же опустилась.
— Сынок, господин... гражданин Александридус сказал, что мы с Маркусом можем получить гражданство Эквиция, он поможет. Сказал, что теперь у нас есть основание. Маркус будет получать пенсию по инвалидности, она здесь такая большая, что даже не верится. А ещё господин Александридус сказал, что Маркуса могут положить на лечение в больницу. Может быть он даже начнёт ходить. Здесь лучшие врачи в мире.
— Мама...
Пальцы Хлои сдавили его затылок.
— Нас поселили в гостинице на виа Юстиниана. Там есть пандусы для инвалидной коляски. Представляешь? Они даже об этом подумали. Еду нам приносят в номер, еда очень вкусная. В Афинах так и экзарха не кормят. Ещё в номере есть большой телевизор. Мы с Маркусом романского не знаем, так, представляешь, сотрудник гостиницы что-то сделал, и теперь внизу идёт перевод на эллинский. Но мы учим романский, и Маркус учит, он очень старательный, совсем как ты.
— Уже Маркус?
— Ну ты же Мауриций. Маркус просил тебе передать, что он ошибался. Я не знаю, что это значит, у вас с ним свои секреты.
— Я тоже не знаю, мам. Он очень во многом ошибался, про что он сейчас говорит, я не знаю. Мам... — Он преодолел слабое сопротивление пальцев Хлои и поднял на неё глаза. — Завтра я умру.
Хлоя вскочила, в два стремительных шага она подошла к двери, замахнулась кулаком, запнулась и постучала аккуратно, костяшками. За дверью снова мелькнуло лицо Александридуса. Не оборачиваясь, с болезненно-прямой спиной она вышла из камеры, чёрные руки обняли её плечи, и Хлоя сжалась, стала меньше ростом, и вовсе пропала в истончающейся щели, дверь хлопнула, а Мауриций остался сидеть перед стулом, всё ещё не веря, что это не сон, хоть и запах розмарина с цедрой пока не выветрился, и боль в коленях была настоящей.
***
Вечером ужин принёс не охранник, а сам Александридус. Он поставил поднос на столик и снял крышку.
— У тебя сегодня барбунья, запечённая с розмарином. Ел барбунью? Наверное нет: она и в Эквиции дорогая, а в Элладе и вовсе мало кому по карману.
Мауриций лежал спиной к нему, и не хотел ни есть, ни спать, ни разговаривать. Он был ячменным зёрнышком, медленно сползающим в жерло мельницы — карабкаться вверх было нечем, останавливать механизм никто не собирался, оставалось смотреть в лязгающую темноту, которая была всё ближе. После матери приходил сенатский чиновник с его новым паспортом. То, о чём он так сильно мечтал, теперь валялось на тумбочке. За ним преторианец принёс вечерний чай со свежевыпеченными булочками, следом — врач, снять электрокардиограмму. Варда заглядывал им в глаза, искал в них хоть каплю ужаса от осознания того факта, что завтра утром его, молодого, здорового, жизни не видавшего, не полюбившего, не оставившего потомства, убьют. Все они были спокойны и деловиты: мельница мелет, перемелет — мука будет, из муки лепёшек напекут.
Александридус потряс Мауриция за плечо.
— Варда, поговори со мной. В конце концов я многое сделал. Я оплатил перелёт твоих родных, поселил в отеле за свой счёт, добился гражданства для тебя, помогу получить им, поддержу первое время.
— Вам это зачем? — спросил Мауриций, не поворачиваясь.
— Представь, и у меня есть совесть, и она тоже любит взятки. Варда, послушай меня. Всегда есть надежда, даже сейчас. Перед казнью подключится консул, если он поднимет большой палец вверх, ты будешь помилован. Я не хочу тебя зря обнадёживать, но такие случаи были.
Мауриций спустил ноги и недоверчиво посмотрел на Александридуса.
— Да, это редко, но бывает. — Защитник поставил ему на колени поднос. — Ешь, вид у тебя, будто всю кровь высосали. Погляди на эту рыбку, Варда. Пока она плавает в море — рыба, как рыба, но когда её вылавливают, и она бьётся в агонии, чешуя покрывается пурпурными пятнами. Стать пурпурным без боли не выйдет. Если ты не родился в Эквиции, за гражданство придётся через многое пройти и многое отдать. Я тоже бился в агонии, как эта рыба, ради пластиковой карточки с золотым орлом.
— И что ты отдал?
— Неважно. Раны заживают, а шрамы не болят.
Мауриций вилкой подцепил кусок рыбы и отправил в рот.
— Как твой брат? — спросил он, дожевав.
— Уехал. Сказал, что я стал надменным и скучным, как настоящий роман. Да и пусть катится! Два дня наслаждаюсь тишиной! Варда, я буду молиться, чтобы консул тебя помиловал. Не сердись, но твоя матушка — не самый лёгкий человек, а Маркос смотрит, будто прикидывает, куда мне нож воткнуть. Ты совсем не такой. Да ты и не похож на них. Может, ты подкидыш? Ты улыбаешься, Варда, жуёшь и улыбаешься, и я теперь рад. Я с удовольствием верну тебе заботы о твоей семье. Я никогда и ничего в жизни не хотел сильнее.
***
Сквозь лёгкую ткань светит солнце, оно яркое, а нити чёрные-чёрные, но видно, как они связаны, а в дырочки между ними льётся свет. Свету тесно в узких дырочках. Каждый лучик — как звёздочка в ночном небе, много-много звёзд на чёрной ткани маминого платка. У неё лицо, совсем молодое в тени и старое в резком солнечном свете, видны все мелкие морщинки. Шевелятся её губы, шепчут что-то непонятное: какой-то Иесус, чей-то отец, какие-то муки за какие-то грехи.
Маврикий тоже часто мучается. В среду он разбил коленку, а в пятницу его заставляли есть кокореци. Мама говорит, что это вкусно и полезно, но он совсем не вкусный. Мама заставила его съёсть два кусочка, и потом его тошнило. А в субботу Маврикий стащил две больших лепёшки, спрятался в кладовке и съел их, а потом у него очень сильно болел живот, и мама отвезла его в больницу. В больнице ему сделали клизму. Маврикий знает про муки всё, может даже больше Иесуса. Иесус мучился за грехи, а у Маврикия грехов нет, он мучается просто так.
"Всё, я устала," — говорит мама и опускает Маврикия на землю. — "Беги, — говорит, — вон дедушка идёт".
Маврикий не знал, что у него есть дедушка. Дедушка это как старый и добрый папа, дедушки есть у всех мальчиков на детской площадке, а у него нет дедушки, и папы тоже нет... А теперь, оказывается, есть? Маврикий стоит в траве, сухие колоски щекочут голые коленки. Он прикрывается от солнца рукой: впереди много травы, а потом растут деревья, под ними темно. Оттуда выходит кто-то чёрный и идёт к нему.
"Беги, что стоишь?" — говорит мама и шлёпает его по спине, но Маврикию страшно, он хватается за мамин платок. На маме большой чёрный платок и чёрное платье, и на дедушке чёрное платье и чёрный платок. Дедушка похож на чёрную цаплю, идёт — вперёд качается, как клюнуть хочет. Ног под чёрным платьем не видно, но Маврикий знает: там серые морщинистые лапы с острыми когтями. — "Ну не бойся, Маврос, ты уже большой! Дедушка добрый, дедушка тебя любит. Беги!" — говорит мама.
Маврикий храбрый, он ничего не боится — ни кошек, ни уколов. Он отпускает мамин платок и делает шаг. Дедушка улыбается, его коричневое лицо сжимается, глаза прячутся в морщинках, и он больше не похож на цаплю, он похож на папу, только доброго и старого. Теперь у Маврикия тоже есть дедушка, он пойдёт с Маврикием на детскую площадку и всем там покажет. Маврикий бежит, что есть силы. Сухие стебли больно бьют по ногам, а дедушка раскрывает чёрные крылья и машет ими. У других дедушек нет таких крыльев.
— Не спеши так, Мавраки, а то успеешь, — смеётся дедушка.
Маврикий с разбегу утыкается головой в дедушкин живот, он твёрдый, как старый хлеб, и пахнет похоже — кисло, с плесенью, землёй он пахнет, и сеном с сухими цветами. Сзади шуршит подол по траве — подходит мама.
"Здравствуй, Маврикий," — говорит мама, только смотрит не на Маврикия, а на дедушку, а дедушка говорит: "Здравствуй, Хлоя".
Потом они говорят что-то непонятное: про усачей, про поезд, про мост, про подарки. Подарки Маврикий любит, дедушка Маврикий тоже. Потом мама говорит, что подарки принесёт Маркос, а дедушка говорит, что ему это не нравится, а мама говорит, что больше некому. Маврикий говорит, что хочет тоже приносить подарки, и дедушка веселится, а мама грустит.
Мама говорит: "Пойди, погуляй, Маврос! Нам с дедушкой поговорить надо". У её ног стоит большая корзина, оттуда пахнет лепёшкой и колбасой, это вкусно, а ещё Маврикий слышит запах кокореци, и ему жалко дедушку, ему придётся есть эту гадость. Он не хочет отходить и заворачивается в дедушкино платье, а дедушка смеётся и гладит его по голове и говорит, что он маленький и ничего не поймёт, а он всё понял: Маркос ночью принесёт подарок усачам к мосту, где ходит поезд. Вот усачи обрадуются! Лучше бы Маврикию подарил, брат называется. Потом мама говорит, что надо уходить, а дедушка поднимает Маврикия в воздух и прижимает к себе, на нём не платок, а капюшон, а под ним чёрная шапочка, и на капюшоне нарисована большая белая рыба и много каких-то непонятных значков.
— Прощай, Мавраки, — говорит дедушка, и Маврикий понимает, что на детскую площадку он с ним не пойдёт, и никто не узнает, что у него есть такой дедушка. Горячие слёзы текут по щекам Маврикия, а дедушка гладит его по голове. "Ну-ну, — говорит он, — со слезами утекает сила", и Маврикий жмурится, чтобы ни капли силы из него вытекло. Мама берёт его за плечи. "Маврикий, — говорит она, — Нам пора. — Её голос густеет: — Маурикий... Мауриций... заключённый Мауриций Варда, проснитесь!"
Мауриций послушался. Никакая это была не мама — Хлоя Вардас сейчас спала в своём отеле. Над ним стоял преторианец. Его лицо над тёмно-пурпурной накрахмаленной стойкой в полутьме сливалось с плиткой.
— Приводите себя в порядок, жду вас снаружи, — сказал он и вышел.
Пока Мауриций чистил зубы, он вспоминал свой странный сон, и чем больше думал, тем меньше он походил на сон. Мауриций ничего не знал про дедушку по имени Маврикий, не помнил почти ничего из детства. Осознанная жизнь у него началась с того момента, как за коляской брата, держа маму за руку, он вышел из афинской подземки, а вокруг прыгали и кричали люди. Они стреляли из ружей в воздух и махали флагами с синими крестами на белом поле. Это поле, лес, этого старика-схимника он не помнил и ни разу не видел маму в чёрном платье, замотанную в чёрный платок до земли.
Получается, назвали его в честь деда, монаха, партизанившего в лесах под Афинами, но чьим он был отцом? Так вот откуда имя, которое он терпеть не мог, имя, за которое его, светлокожего блондина, в школе дразнили арапом!