Кассандра Моран

Имя: Кассандра

Второе имя: Арета

Фамилия: Моран

Позывной: Эгида, Тень и Крыло Трубы (ранее). Харадр.

Возраст: 29

Национальность: кореянка (1/2), датчанка (1/2)

Дата рождения: 08.01.1998

Группа крови: II(Rh)+

Внешность

Отличительная деталь во внешности Кассандры — почти всегда собранные в косу волосы. Некогда черные и жесткие от природы пряди уже который год добросовестно выкрашиваются в блонд. Родной окрас редко когда проявляет себя больше, чем на несколько сантиметров от корней. Конечно, такая серьезная смена цвета не осталась безнаказанной и волосы заметно истончились, но Кассу это, кажется, мало волнует. В любом случае, пряди не осыпаются с головы от малейшего прикосновения — скромный уход, который удается позволить себе в Лирбурге, работает. Бледная кожа и достаточно крепкое телосложение с приличным количеством шрамов. Возраст постепенно берет свое, укладывая на лице первые, пока еще едва заметные, морщины. Но на них мало кто обращает внимание в первую очередь: что-то во взгляде Кассандры пленит куда сильнее. В янтарных глазах любой незнакомец легко бы смог разглядеть тяжесть пройденных годов, но чудесная улыбка всегда перетягивает на себя внимание, не позволяя заглянуть глубже того, что лежит на поверхности.

Социальный статус: дочь Второй Трубы и его несостоявшаяся преемница.

Демоническое оружие: копия шпаги Второй Трубы, «구원의 가시» — Терни искупления, — с упрощенной гардой. У первоначального оружия имелось особенное строение, подстроенное под индивидуальные характеристики метаморфоз своего хозяина, в виде многочисленных заострений на рукояти. Своеобразные «шипы» предназначались для более эффективного сращивания человеческой плоти и металла. В копии «шипы» отсутствуют из ненадобности. Оригинальное оружие на данный момент считается утерянным. Так же имеется бронированная перчатка с лезвиями «когтями». Не является демоническим оружием, однако имеет высокую ценность, так как материал идентичен тому, который использовался для изготовления доспехов Труб.

Контракт: разорван.

Образование: домашнее обучение.

Должность: доверенное лицо Пятой Трубы; капитан «Luctifica Salamandra».

Биография

«Наконец-то» — эта первая мысль холодной и до неестественной приятной дрожи погладила по позвоночнику. Разве такой она должна быть? Сладкой, будоражащей. Она заставляла кончики пальцев подрагивать в неясном облегчении, словно те резко отпустили массивную чугунную цепь, которую так бессмысленно держали все эти годы.

Мозг покалывало давно забытое ощущение, утерянное в те далекие года, когда коренные зубы со схожим зудом старались пробиться сквозь десна. Пульс в голове вымеренными ударами без остановки твердил одно и тоже: «наконец-то, наконец-то, наконец-то». Почему только весь тот хаос, что творился вокруг, вдруг стал таким никчемным и неважным? Далекий шум битвы, разворачивающийся на соседних улицах, резко обратился нечетким фоном, подобно пению птиц за окнами в далеких летних разгорающихся сумерках. И почему только все те люди не сложили в миг оружие, не уставили все разом на нее свои ослепшие взгляд? Почему никто не заметил всего содеянного?

Грудь ее сама собой вздрагивала в неком порыве. Смех. Кассандра всеми силами пыталась его подавить, прикрыв ладонями рот и склонив голову к груди так, чтобы волосы, подобно черной вуали, скрыли лицо. Посторонний и помыслить не посмел бы, что эти содрогания тела могут быть чем-то кроме рыдания. Разве это могло быть чем-то иным? Только не после того, как перед глазами тело кровного отца обрушилось всей своей тяжестью на землю, испустив последний вздох. Перед глазами вновь и вновь прокручивалось последнее падение родного существа: словно в обратной перемотке на кассете, он неестественно поднимался, а после обмякал. И все смотрел и смотрел на нее. Смотрел. Смотрел… Безжизненные глаза отца казалось искренне не понимали происходящего. Все несказанные слова сами собой возникали в ее голове, стараясь внушить чувство вины. Они давило, заставляя сползать вниз по степе. Но этому грузу было не дано передавить собой радостное возбуждение, что бушевало сейчас в груди, умоляя вернуться и разнести в дребезги череп умершего. Безмолвный образ отца не понимал этого желания. Честно говоря, Кассандра сама только сейчас в полной мере прочувствовала эту потаенную жажду.

— Наконец-то... — сквозь глухие смешки пробирался шепот. — Наконец-то, ты, блять, сдох...

То, что рядом есть кто-то иной, реальный и по-настоящему живой, Кассандра заметила лишь тогда, когда перед взором возникли чужие ноги. Глаза поднялись. Над ней нависала Руби, перекрывая собой все небо. Резкий укол под ребрами заставил зарядить кулаком в растерянное лицо девушке. Он же и приказал в следующую секунду прижать противницу к себе, упереться носом в ее шею, да и не сдерживать больше тихий смех.

Когда эта ликующая над смертью обида зародилась в ее груди? Как давно зрела и крепла, обвивая органы тяжелыми лозами?

Пожалуй, почва для семени, что породило Кассандру и стала основой для этой бури, была подготовлена намного раньше. Во времена, когда Лаэрт Моран, позабыв свое истинное имя, нашел пристанище под крылом «Serafines Caidos». Благоприятна среда под ее перьями, что кишела блохам-демонами, начала быстро взращивать в больном разуме плоды: праведная жертвенность, гордыня и, конечно же, далеко нездоровая одержимость здешним предводителем. Сайрус... Он был подобен пламени, что согревало душу и тело, а сам Лаэрт — ничем иным как мотыльком, которому, как кислород, необходимо было сжечь свою плоть. Каждый взгляд становились для Моран откровением, а тень его безразличия — пыткой. Он все сильнее сплетал свое существование с ним, как будто мог стать чем-то большим, если растворится в его присутствии. Хоть на толику приблизиться этому величию и обосноваться у ног. Даже если ради этого приходилось рвать собственную шкуру и ступать по головам. Любой приказ, сорвавшийся с губ Сайруса, Лаэрт без оговорок исполнял, будто благую миссию. И никогда ни в чем не смел себя обвинять, ведь так легко считать себя праведным, когда обращаешь своего идола мессией.

Не удивительно, что постепенно Лаэрту удалось попасть в круг приближенных Сайруса. Звание Второй Трубы легло ему на плечи, а трещины в разуме стремительно углубились, обрастая новыми ответвлениями. И тогда полная одержимость начала обретать краски в виде желания полностью уподобиться объекту своего обожания. Как же иначе можно стать лучше, как не подрожать собственному идеалу?

Обзаводиться женой — а уж тем более детьми — никогда не входило планы Лаэрта. Голова его была забита совсем иными целями и планам. Более благими и масштабными — все во имя Серафимов и Сайруса. Но все изменилось ровно в один момент, который и послужил толчком, что породил Кассандру на этот свет. В прочем, он же и стал причиной ее мучений.

Одним прекрасным днем Морану открылась удивительная информация: так обожаемый Сайрус ждет ребенка. Его женщина должна разродиться меньше, чем через полгода, а судьба младенца уже предрешена. Мысль, что мессия Лаэрта собирается взрастить из своего отпрыска «истинного спасителя», просто не давала покоя. Она безустанно скребла в разуме, не отпуская несколько дней. Смятение быстро сменилось восхищением и покалывающим восторгом. Как же все-таки гениален был Сайрус в представлении Лаэрта. На шестой день мысль дала росток в разуме. И росток этот нашептал собственным голосом:

«Почему бы и мне не породить разумное существо по образу и подобию будущего спасителя? Вырастить его с единой целью — помочь Сайрусу спасти этот бренный мир».

Тогда он и обратил внимание на Адрианну. Юную — может даже чересчур для силы, которую та таила в себе — светловолосую девушка с прекрасно янтарным цветом глаз. Что она сумела такого разглядеть в Лаэрте было настоящей загадкой. Казалось, все в окружении замечали ее несколько наивный интерес к Второй трубе, а тот, словно ослепший, не видел этого больше года. Но новая цель открыла глаза на все те робкие взгляды со стороны Адрианны и до нелепого милые ноты в голосе, что звучали только в присутствии Лаэрта. Не воспользоваться так удачно сложившейся ситуацией было просто преступно. Их отношения завязались так сумбурно и быстро, что даже сама Адрианна поражалась и временами не верила, что это все не простая издевка или игра со стороны трубы. Не менее хаотично и крепла эта связь. Любил ли Моран ее на самом деле хоть в один момент их совместной жизни — тяжело сказать. В истинных чувствах Лаэрта было не дано разобраться даже ему самому.

Спустя несколько месяцев их отношений была зачата жизнь, что позже прозвали Кассандрой. По невероятной случайности ровно в тот же день, в который родилась Айгис, первая дочь Сайруса.

В первые годы жизни Кассандры все было просто чудесно. Конечно, со стороны ее детского взгляда. В маленьком еще не сформированном разуме просто не укладывалось, что от объятий может разить холодом, улыбки на губах бывают печальными, а некоторые люди — отвратными родителями. В те далекие времена не было никаких забот, кроме как разглядывать собственное отражение в блеклых глазах отца или покрепче ухватиться за излюбленную грудь матери. Прекрасная жизнь. Хотя... Нет, была одна вещь, что все омрачала. Точнее голос. Тихий, шуршащий, словно приближающаяся гроза. Он постоянно возникал где-то за пределами маленького мирка, очерченного перегородкой колыбели, и совсем не походил на голоса родителей. Каждый раз он заставлял все внутренности затихнуть в ужасающем предвкушении.

— Не сочти за грубость, Адрианна. А тем более не подумай, что меня беспокоит это или что-то в этом роде, – тот самый голос заурчал где-то за границами зрения. — Но оно выглядит жалко. Даже с учетом возраста. А ты, Адрианна... Как же простые люди сейчас говорят? Ах, точно. Ты, Адрианна, — дура.

В маленький мирок проскользнула чернота: руки, которые больше походили на несвязно сшитые между собой куски плоти, легли на край колыбели. Существо, что стало первым определением слова «кошмар» для Кассандры, нависло над ней, взирая своим изуродованным лицом свысока. В тот же миг воздух задрожал от детского плача. А демон, расплывшись в улыбке, без какого-либо смятения вдыхал солёный аромат. Существо потянуло свою когтистую лапу к ребенку, словно намереваясь выдавить весь крик, который мог поместиться в маленьком тельце.

— Амарантус, — в такие моменты голос матери всегда обращался незнакомой твердостью. — Прекрати.
— Пускай запоминает. Ты сама решила породить Это среди демонов. Так пусть не обманывает себя и сразу понимает в какой мир попала.

И, как бы остро не воспринимала Адрианна подобные этому высказывания своего контрактного демона, не принять очевидного было невозможно — Амарантус был прав в каждом своем слове. Однако, винить себя в полной мере руки у нее никогда не поднимались. Да и кого на самом деле можно было судить за это? За все, что произошло и судьбой было предначертано произойти после.

Казалось, отведенное для беззаботного детства время закончилось ровно в тот момент, когда кривой ряд молочных зубов окончательно пробил плоть и замедлил свой рост. Кассандра быстро росла, представая перед миром прекрасной девчонкой. Чересчур сообразительной и любознательной для обычного ребёнка, но недостаточно послушной и смелой для роли будущего спасителя. Этот факт, к несчастью для дочери, Лаэрт подметил слишком рано из-за чего не скрывал своего негодования: нужно было начинать работать с человеческим «тестом» намного раньше запланированного. Не начни сейчас — так и продолжит без конца пускаться в слезы при виде главных соратников, демонов. В тот момент крупицы родительской ласки, которые временами дарил Лаэрт, исчезли бесследно и на их место начала просачиваться наставническая твердость. Прискорбно лишь то, что ни одна живая душа так и не осмелилась сказать Второй трубе, что он — весьма посредственный учитель. Методы, которыми отец старался приблизить Кассандру к существам из Тартара, были лишены хоть какого-либо осторожности и не приносили никаких результатов, доводя ребенка лишь к шагу до истерики.

Только Адриане было под властью иногда обрывать эти издевательства, что возлюбленный называл «уроками». И лишь спустя пару месяцев неудачных попыток искоренить неприемлемый страх женщина осмелилась забрать у мужа эту задачу на себя.

— Обещай мне не плакать, хорошо? Я знаю, что ты у меня очень смелая девочка. Пока я рядом, ничего не произойдёт. Я не дам тебя в обиду. Просто делай, что я говорю, договорились? Ты же доверяешь мне? — мягкий голос звучал над самым ухом, щекоча теплым дыханием кожу, пока руки прижимали маленькое тельце к округлому животу. — А теперь порежь здесь. Маме не будет больно.

В тот день Кассандре довелось в первый раз в жизни видеть блеск крови на руке матери. Ощущать тепло, с которым рубиновая жидкость касалась собственной ладони, а после — гладкий язык самого главного кошмара, что, припав к полу, подобно дикому зверьку подхватывал все до последней капли. Казалось, демон вот-вот затихнет в своем урчании и вцепится в руку. Коленки грозились забиться дрожью, а глаза наполниться влагой. Но размеренное биение в груди Адрианы магическим образом успокаивало, а волнение кого-то иного в теле матери переманивало на себя внимание, не позволяя полностью утонуть в страхе. Над ухом без остановки звучал ее размеренный голос, что изливался в поучениях вперемешку с совсем обыденными рассказами.

Конечно, первый такой контакт не искоренил страх моментально, но стал весомым толчком, что положил начало принятию демонических соратников. Неспешно, шаг за шагом. Из раза в раз мать шептала на ухо, а демон своеобразно ластился за угощением, изредка вклиниваясь в разговоры. Адрианна говорила о многом: о доверии к потусторонним существам, об истинной цели и искуплении. Говорила о брате, что скоро должен был родиться и разделить с Кассандрой эту ношу. А та все не понимала как кто-то еще нерожденный сможет стать ее лучшим другом, защитой и опорой. Но под шепотом матери каждый раз обещала оберегать брата и не бросать его в беде. А Адрианна в ответ клялась всегда быть рядом чего бы это не стоило. Жалко лишь, что этим обещаниям позволили так легко забыться.

За продвижениями в работе Адрианны над дочерью Лаэрт наблюдал до тошноты внимательно. И только стоило проявиться первым приятным результатам как подготовка Кассандры возобновилась с новой силой. Конечно, сходу давать малому ребенку оружие в руки никто не стал: боевое мастерство едва ли было сейчас главным для юного спасителя. Основа всего, как не крути, это слепая вера и безусловная покорность, которой следовал и сам Труба. Подобную дрессировку Кассандра переносила тяжело, да и едва ли ей поддавалась — детский разум не понимал, чего именно от него требуется. Но вложенная матерью идея о брате, что должен был стать неким спасательным кругом, приободряла. Постепенно эта мысль и переиначилась до простого:

«Все станет хорошо, когда он родится».

Он родился. И теперь уже Кассандра нависала над колыбелью, которая когда-то была ее личным мирком. Девчонка все смотрела и смотрела, не понимая как это крохотноесущество могло решить все ее проблемы. Мать твердила, что для начала малышу нужно подрасти, но маленькая Касса еще мало понимала смысл понятия «позже». Разве не должно было все случиться сразу, почему срок ее спасения все отсрочивали? Это нагоняло на нее детское недовольство, от которого еще светлые бровки смешно хмурились. Но, как бы то ни было, свою часть обещания Кассандра добросовестно выполняла, без конца в свободное время заглядывая за перила детской кроватки. От кого или чего именно нужно оберегать брата девочка искренне не знала оттого, и сама искала противников: случайно забравшиеся в дом жучки, паучки, ползущие по перилам, или игривые пылинки, на которые нужно было непременно дунуть. А временами маленькая защитница объявляла врагом Амарантуса, пусть на деле таковым его уже давно перестала считать.

— Тебе нельзя, Амалантус, — вся возможная серьезность в такие моменты собиралась в единое тело и становилось Кассандрой. И все равно, что у малышки не удавалось правильно выговорить имя демона.
— Амарантус, — существо не уставало поправлять ребенка, как и подыгрывать маленькому стражу, держась чуть поодаль. — Почему же нельзя?
— Он может испугаться. Он же маленький.
— Он меня даже не видит, — пасть демона растянулась в неестественной улыбке. — Пока что.
— Все равно нельзя. Я обещала охранять.
— Милая Сандра, людям свойственно нарушать обещания. Человеческий вид просто не способен их исполнять, — он шагнул ближе, но в этот раз совсем не для того, чтобы взглянуть на новое существо, что породила Адрианна. Он навис над девчонкой, заставляя ту глупо задрать голову. — Поэтому будь умницей и никогда никому ничего не обещай. Это просто глупо.

В истинность этого утверждения Кассандра не поверила: для ребенка все звучало полнейшей глупостью. Но забыть об этих словах не удавалось. Они всплывали в голове из раза в раз, когда мать, погруженная с головой в заботе о сыне, позволяла себе забываться о дочери. Вечерами у колыбельной, умастившись у матери головой на коленях, маленькая Касса слушала тихую мелодию музыкальной шкатулочки и все думала и думала. Не обманет ли она, правда будет рядом? Всегда-всегда? Момент, в который Амарантус начал заполнять собой редкую нехватку материнского тепла, было невозможно уловить. Отец тоже все чаще стал упоминать имя своего младшего ребенка в разговорах с дочерью. На него Лаэрт, казалось, возлагал куда больше надежд. С одной стороны это радовало Кассандру, а с другой — неужели она в таком случае совсем ничего не значила?

Постепенно в отчем доме начало что-то меняться: необъяснимое напряжение принялось заполонять комнаты, в стенах которых родители оказывались вместе одновременно. Адрианна все чаще решалась перечить своему мужу и вслух осуждать методы, которыми тот обучал дочь и готовился применять на сыне. А Лаэрт лишь отмахивался от непокорной женщины, утверждая, что та не имеет никакого права решать что-либо по отношению к его детям. Да и как она в целом смела сомневаться и мешать его высшему замыслу? Все чаще Труба вопрошал Адрианну не вздумала ли та придать истинную веру. Ответы всегда были отрицательными, но, казалось, Лаэрту не хватало лишь последней капли, чтобы окрестить жену еретичкой.

Крайней точкой стала одна единственная ночь. Тяжело сказать, что именно подтолкнуло Адрианну: материнское переживание, осознание полоумности своего некогда возлюбленного или чьи-то чужие слова — но она решилась бежать от Серафимов. Во мраке, который тогда казался особенно густым, она разбудила Кассандру и велела собираться. Сонное дитя потирало глаза, вновь ничего не понимая, кроме тревоги, что сочилась из матери. Это необъяснимое волнение заменяло воздух тягучей массой, которую ощущали все: Кассандра, малыш на руках Адрианны и Амарантус, что безучастно наблюдал за своей контрактницей из угла комнаты. Под пугающий шепот матери девочка быстро натягивала теплые штанишки, боясь издать лишний звук, хоть и сама не понимала почему. Она поглядывала на ворочающегося брата, что грозился при любом неверном движении залиться слезами, и вновь чувствовала зов своего обещания, но... В этот раз даже самой придумать противника у малышки не получалось. Касса все хотела что-нибудь спросить, но любую ее попытку мигом прерывали. Маленькие глаза старались найти хоть какое-то объяснение происходящему, но находили лишь пустые глазницы демона в темноте.

Тишина давила. Казалось, издай любой неверный вздох — она укусит за ногу. Или, того хуже, съест целиком. Стоя перед входной дверью, Кассандра боялась то ли того, что ненароком издаст слишком громкий вдох, то ли того, что мать сожмет руку на ее запястье еще сильнее. Входная дверь с до ужаса тихим щелчком отворилась, впуская в дом холодный ветер. В ответ свисту незваного гостя раздался голос из утробы дома:

— Кассандра, возвращайся к себе в кровать, — твердый говор отца неожиданно резанул по ушам. — Живо.

Запястье сжали до неописуемой боли, которая вынуждала замереть в неосознанном желании отдернуть руку. Посметь ослушаться отца было чем-то недопустимым для маленько разума, но и отойти от матери она не могла. Не только потому, что была скована ее рукой. Адрианна дрожала. «Мама боится, значит стоит и мне» — шептал собственный голос под черепом. Но чего конкретно — оставалось загадкой.

— Да, милая. Иди обратно, — расслышать ее тихий дрожащий голос едва ли получалось. Адрианна отпустила крохотное запястье дочери, взамен берясь за нож на поясе. — Я за тобой обязательно вернусь. Обещаю.

Вновь лежа под теплым одеялом, уснуть было невозможно. Та ночь запомнилась одними лишь звуками: голоса родителей, что звучали совершенно чужеродно, громкие удары, детский плачь, топот и бесконечный свист ветра между дверных щелей в тишине. На утро в доме не было ни матери, ни брата. Лишь до невозможного разозленный отец. И засохшие полосы крови на месте швов между плиток, которые не получилось или вовсе не старались оттереть.

Следующие несколько дней были чересчур скомканными для Кассандры и слишком напряженными для Лаэрта. На побег и предательство Адрианны Морану было совершенно плевать — чего еще было ожидать от этой женщины? Ей еще воздастся по заслугам, Лаэрт об этом непременно позаботится. А вот похищение сына стало настоящим ударом по гордости серафима. Так просто оставить этого он не мог: нельзя было позволить так глупо портить все планы. На следующее утро Труба объявил свою жену вероотступницей, наказав поймать ее живой или мертвой, да и сам принялся за поиски. Перевернуть все уголки Европы для осуществления своей затеи в помощи Сайрусу казалось лишь мелочью. Этим Лаэрт занял свои дни, не тратя драгоценное время на бессмысленное возвращение домой: нельзя было позволить Адрианне уйти слишком далеко.

А что до Кассандры — она впервые так на долго осталась предназначена сама себе. Периодически какой-нибудь незнакомец по указанию отца являлся в дом, чтобы проследить за сохранностью дочери. Но на какое-либо близкий контакт с ребенком гости идти то ли не хотели, то ли не решались, боясь сделать что-нибудь не так и пасть в немилость Трубы. Да и сама Кассандра не искала общения с подосланными «няньками» — они не были мамой. Девчонка ждала. Упорно и верно ждала. Ведь мама обещала вернуться. Каждый раз, когда дверь в дом открывалась, Кассандра вскакивала и с необъяснимым волнением в животе бежала к двери. Ведь мама обещала всегда быть рядом. Но каждый раз поджимающий трепет обращался ранее неведомой злостью, когда в дверном проеме объявлялось незнакомое лицо. Но она же обещала. Постепенно обида все больше ополчалась в сторону образа матери, заставляя желать, чтобы та никогда и не возвращалась больше. Но мысленно надежда продолжала таиться в детском разуме. Не могла же мама так обмануть.

— Твоя мать не вернётся. — это было первым, что сказал отец, наконец-то вернувшись под ночь домой. — Иди спать.

И Лаэрт знал это наверняка. Не вернётся, просто не сможет: Труба собственноручно линчевал Адрианну, когда ту наконец-то поймали, после ее пересечения границы Америки. К огромному разочарование, ребенка при ней не было, а по утверждениям самой женщины — он и вовсе мертв. Верить словам еретички Лаэрт отказывался и собирался было продолжить поиски. Но совсем недалеко от места задержания изменщицы быстро обнаружился изуродованный труп младенца, который едва ли получилось опознать. «Мне нужна была энергия.» — последнее, что успела сказать Адрианна прежде, чем уста ее захлебнулись собственной кровью.

Не верить словам отца Кассандра просто не умела, но, не смотря на всю обиду, окончательно терять надежду к матери — не хотела. Но шли дни, что быстро сменялись неделями, месяцами и годами. Мир вокруг становился меньше или же это Сандра совсем не замечала как растет. А в дом все никто иной не возвращался. Неужели, и правда держать обещания людям не дано?

Жизнь продолжилась как ни в чем не бывало. Лишние вещи несуществующих больше людей пропали из дома в один миг: никаких тебе больше потертой колыбельной и туалетного столика, в ящиках которого прятались украшения, что раньше наполнялись теплом материнской кожи. А в редких разговорах, которые не касались воспитания и обучения, Лаэрт никогда больше не упоминал произошедшего, как и саму Адрианну: словно никогда не было ни ее, ни сына. Словно все это было лишь одним долгим сном Кассандры. В доказательство реальности воспоминаний осталась лишь маленькая музыкальная шкатулка, что вызывала в сердце одновременно детскую обиду и неописуемую нежность.

Вспоминать о втором ребенке Труба позволял себе лишь на неудачных уроках с дочерью, причитая, что из нее одной ничего внятного точно не выйдет. В основе первоначальной идеи Лаэрта лежало воспитание двух спасителей этого бренного мира. Неразлучные на поле боя и в мире — совершенный боец из двух составляющих, что идеально закрывали бы недостатки друг друга. Однако, палка, вставленная в колеса Адрианной напоследок, заставляла на ходу менять всю ранее продуманную систему обучения. Вариант брать под крыло и ставить в пару к своей дочери ребенка чужой крови Труба отказывался даже рассматривать. А воспитывать в Кассандре одиночного бойца ему казалось совершенно бессмысленным: для приемлемой эффективности девчонке не хватит физических данных; оставь непутевая женщина ему парня, то было бы куда проще и лучше. Именно так рассуждал Лаэрт при дочери, не упуская возможности подчеркнуть ее недостатки. Наилучшее решение, что пришло мужчине в голову и стало новой направляющей, — натренировать Кассандру под себя. Оставить под боком и сделать из дочери личные щит, оружие и правую руку.

И стоило детскому телу окрепнуть до приемлемого уровня — новый план становления спасителя вступил в силу. Направление тренировок изменилось: привычные разговоры, поучения и демонстрации, которыми столько лет затачивали разум на послушание, ушли на второй план и упор перешел на физические нагрузки. Сколько времени было отведено до момента, к которому так упорно готовились Серафимы, — тайна, не открытая даже для самого Сайруса. Оттого и о мягком наращивание темпа тренировок не могла идти речь. К назначенному часу Кассандра должна была достичь отмеченного Лаэртом идеала, а хотел он непосильно много: для задуманного плана девочке было необходимо приблизится к мастерству Второй Трубы. Она должна ступать с ним в ногу, не отставать ни на миг — быть самым настоящим продолжением старшего серафима. Без слов понимать все его намерения, предугадывать движения и видеть в них бреши. Иначе как еще юному защитнику стоять под боком Трубы? Нельзя было допустить, чтобы Кассандра ненароком мешалась под ногами или самолично подставляла их обоих.

Выделенное на обычное детство время нагло забрали: никаких тебе мультиков по утрам в выходные дни, веселья с ровесниками и других шалостей. Тратить драгоценные минуты на такие ненужные глупости — слишком большая роскошь для будущего спасителя. В прочем, ничего подобного у Кассандры никогда и не было. Единственное законное развлечение — лежать на влажной траве, да и разглядывать пролетающих в небе птиц во время коротких перерывов, пока Труба без умолку рассуждал о многочисленных ошибках дочери. Останавливаться на мелких успехах он никогда не считал нужным. Ошибка, ошибка, ошибка — сплошная ошибка. Кассандра стойко выслушивала все выговоры, стараясь исправиться. Но временами чужие слова пробирали неприятным холодом под коркой мозга, когда Лаэрт вновь принимался вспоминать давно пропавшего сына. Почему только отцу вечно казалось, что несуществующий человек справился бы лучше? Это злило. Временами до такой степени, что на ладонях появлялись багряные серпы от ногтей. Но злиться на отца Кассандра себе не позволяла — просто не умела. Оттого вся злоба концентрировалась на образе того, кто по давним обещаниям должен был разделить ее ношу. На него-то злиться было куда легче, было за что. Как он мог ее оставить? Не такова цель ему была дана. Брат каждый раз принимал разный облик, не желая в голове оставаться в одном и том же теле на долго: Касса собственноручно подстраивала его под все требования, что выносила после тренировок с отцом. Но, как не удивительно, лица его вообразит девочка никогда не пыталась. Казалось, представь — это уже будет кто-то другой, а не виновник ее недостатков и извечный противник. Мысленно девчонка старалась догнать этого «брата», а совсем не Трубу. Перегони одного и достичь другого будет гораздо легче. Этот образ рос вместе с ней, вечно оставаясь на шаг впереди. Но чем старше становилась Кассандра, тем более расплывчатым оказывался воображаемый силуэт: его можно было отыскать в любой мужской фигуре. Она совсем упустила тот миг, когда любой малознакомый мужчина стал восприниматься в штыки, стал чертой, которую необходимо было превзойти.

Числилась в школе Кассандра лишь по документам, пока сама девчонка обучалась дома под присмотром отца. Знала она ровно то, что считал нужным и необходимым Лаэрт для судного часа. Но неотесанным крестьянином, который только и знает как оружие в руках держать, Кассу назвать было нельзя. Нужно отдать должное — всё-таки Лаэрт старался взрастить в дочери достойную девушку, которую было не стыдно видеть вблизи Трубы. В прочем, в каком-нибудь другом обществе увидеть юную Кассу было настоящей редкостью: приятелей она не имела, да и в целом особо не была знакома с другими детьми. Единственным собеседником долгое время оставался один отец, но «другом» назвать его язык вряд ли бы повернулся. Однако, благодаря ему Кассе посчастливилось всё-таки найти для себя отдушину в другом человеке.

Большую часть времени Кассандра была неразлучна с Лаэртом: отец отчего-то не желал оставлять свое дите одну на долго. Оттого юная девочка была нередким гостем на встрече с другими Трубами и Серафимами. И как скоро Вторая Труба взял бы дочь на встречу с Сайрусом — был лишь вопрос времени.

Впервые увидеть вживую мессию, о котором отец так упоенно и благоговейно говорил столько раз, было поистине необычно. От мягкой улыбку на лице предводителя скрутило живот. От страха или от восхищения было не разобрать. В присутствии Сайруса и сам Лаэрт переменился в лице, став до невероятного покладистым. На короткий миг он обратился незнакомцем — любящим отцом, что с лаской мог погладить по голове родного ребенка. Влиял ли так на Вторую Трубу Сайрус или же это было простое желание показать себя в лучшем свете — тяжело сказать. Но как бы ни было, Кассандре это казалось до ужасного странны и незаслуженным. В прочем, такая нежность не продлилась долго: совсем скоро Кассу сослали в другую комнату. Тогда-то девчонка и познакомилась с Айгис и Авророй.

О дочерях Сайруса Лаэрт неоднократно вспоминал в своих рассказах. В поучениях отца девочки были почти что сравнимы по важности с самим мессией и к ним требовалось проявлять подобающее уважение. Так Кассандра и старалась себя вести, украдкой наблюдая за ровесницами, да и при возможности пытаясь угодить. Совсем как отец при Сайрусе. Правда у девчонки все это выходило куда неуклюжее: вновь непонимание как именно необходимо действовать и страх сделать что-то неверно. Но всего пару таких коротких встреч и оковы робости и кроткости спали с Кассандры. Появилось осознание — дочери Сайруса совсем обычные девчонки. Совсем такие же, как и сама Кассандра. Возможно, от этого к ровесницам вскоре и возникла необъяснимая тяга.

Их компания Кассандре безумно нравилась. Можно было болтать о глупостях, которые отец никогда не допускал в своих речах. Тихонько хихикать, тыкая пальцами друг другу в синяки от тренировок, и забавляться незамысловатыми играми, пока старшие были заняты. В их обществе получалось на короткий миг забыть о погоне за недостижимой вершиной. Замереть на месте и насладиться моментом. Дочери Сайруса были первыми и, наверное, единственными, кого Кассандра окрестила своими подругами. В особенности старшую из сестер. Может из-за не такой большой разницы в возрасте, а может из-за схожести назначенной ноши Айгис нравилась Кассандре куда больше. Конечно, эти отношения едва ли удалось бы назвать обычной «детской дружбой»: в кругах Серафимов такая вряд ли могла зародиться в чистом виде. Но и этого ранее предоставленному самому себе ребёнку было много. Такой теплоты, как к Айгис, юной Кассе не доводилось испытывать никогда. От каждой грядущей встречи с ней все внутри тела словно начинало пузыриться, взывая к необъяснимой радости.

Такое панибратское отношение дочери с детьми мессии Лаэрт едва ли одобрял, но продолжать общение не запрещал: в каком-то смысле его тешило, что Кассандра приглянулась дочерям Сайруса.

.................................Далее..................................