Как я провёл это лето - 1

В конце весны я попал в больницу и пролежал там 95 дней, кочуя из реанимации в реанимацию, из отделения в отделение. 95 дней в больнице, 8 недель только в реанимации, 20 операций, 3 больших кровотечения, несколько ИВЛ, -35 кг, приобретенный диабет, одна обычная кома. 

Медицинская карточка за это время вышла солидной.

Сейчас я месяц как дома, потихоньку восстанавливаюсь и прихожу в себя. Я взял перерыв от канала и социальных сетей на этот месяц — просто нужно было отдохнуть.

А случилась со мной банальная в сущности болячка — панкреатит, который очень быстро перерос в панкреонекроз из-за камня в желчном пузыре. Поджелудочная не захотела погибать одна и решила забрать с собой остальные органы — почки, печень и так далее. Ну, и меня самого заодно. Смертность при панкреонекрозе достигает 90%.

Практически сразу мне сделали операцию — вытащили камень. А следом опередили в мое первое реанимационное отделение, где я лежал с конца мая по конец июня. Первое время мне нельзя было даже колоть обезбол — печень не работала. И пить было тоже нельзя. Поэтому в шею поставили магистраль из катетеров и начали вливать в меня кучу лекарств. Антибиотики меняли каждый день — ничего не работало. Скажу честно: часть событий я помню очень плохо. И из-за общего состояния, и из-за обезболивающего, которое в меня стали вливать, как только удалось завести мне печень и почки с помощью диализа и лекарств. Самое паршивое, что я не очень хорошо понимал, насколько хреновы мои дела и постоянно просил врачей (которые, кстати, сами мне ничего не говорили о моём состоянии) перевести меня из реанимации в обычную хирургию. Я-то думал, вытащили камень и сейчас всё будет хорошо. Но, увы, нет. Очень долго мне заводили организм. Дальше пытались привести в порядок мою поджелудочную, но, увы, не получалось. И дренаж (трубку, чтобы слить жидкость из воспалённого участка) поставить тоже не выходило.

Сперва нужно было уменьшить воспаление. Поэтому меня регулярно катали на КТ (можно сказать, КТали), делали рентгены и УЗИ по дюжину раз за день. В итоге как-то удалось подобрать момент, и дренаж поставили. И насколько я понимаю, это делали одни из самых лучших врачей в больнице — другие не взялись.

И мне сразу стало легче. Но это был далеко не конец. Я просто стал умирать медленнее. Но я немного приободрился. Сил было мало, но мне здорово помогало моё чувство юмора. Врачи, к сожалению, моих шуток не понимали. Кроме психиатра, которая пришла ко мне уже ближе к концу моего первого пребывания в реанимации. Она моё чувство юмора оценила, посмеялась, а потом выписала мне антидепрессанты.

Вообще нужно сказать, что до больницы ничего особо не предвещало беды. Мне просто стало плохо одним утром и всё. К этому моменту я полгода как перестал пить алкоголь даже на праздниках, бросил курить, старался хорошо питаться, а камни в желчном лечил консервативно по рекомендации врача. Отчего было очень обидно слушать от некоторых представителей медперсонала: «чо, бухал, небось??». В первой реанимации вообще врачи и медсестры были... ну, мягко говоря, жестковаты. От врача из другой реанимации я слышал более негативную характеристику. Но это его мнение, им я делиться не буду.

В любом случае, я очень благодарен каждому врачу, каждой медсестре, каждому медбрату и каждой санитарке. Они лучшие, и буквально вытащили меня с того света. Просто сама работа у них тяжелая.

Пусть эта моя реанимация была в жёлтой зоне, туда привозили прям тяжело больных. И часто увозили в никуда. Скажу честно — это очень бьёт по психике, когда рядом постоянно кто-нибудь помирает. Или так — ты просыпаешься, а соседей нет. Спрашиваешь, а где, а что. А тебе отвечают: уже увезли.

Нахождение в реанимации было, мягко говоря, не очень веселым. Ты постоянно лежишь под обезболом, под капельницами, вставать нельзя, люди вокруг умирают, медперсонал ничего толком не говорит, рядом стонут пациенты, связи с внешним миром практически нет — никакой техники с собой нет. А читать, например, сил у меня не было.

Выручали близкие. Они приходили каждый день. И даже передавали всякие приятные пожелания от друзей и знакомых. Что придавало сил — на сколько это возможно.

Но в особо сложные периоды, когда совсем не было сил, начинались галлюцинации. Менялись геометрия и интерьер палаты, мерещилось всякое. Один раз ночью — когда я попал в эту же реанимацию во второй раз (спойлер!), — мне вообще показалось, что в середине палаты находится зеркало/стекло, через которое можно было попасть в другую реальность. Ну и я подгадал момент, кое как встал, и пошел через это «зеркало» на другую койку. Медсестры были в шоке. Потому что я был совсем без сил, весил на тот момент килограммов 45, а пока шел, оборвал все катетеры. Меня ненадолго даже привязали к койке. Разбудили врача, она пришла заспанная, спросила всё ли в порядке, я ответил, мол, да. И меня развязали.

Я не хотел говорить врачам, что у меня галлюцинации. Я же не сумасшедший (ха-ха-ха)! Но мне кажется, они как бы подозревали.

Вообще говорят, что это нормальная история у людей в тяжёлом состоянии, у которых по венам течёт вся таблица Менделеева.

После установки дренажа (он, к слову, как и реанимация — был первым из многих. В итоге я был как дуршлаг) врачи пытались поймать удачный момент для лапароскопии — аккуратного удаления мёртвых тканей поджелудочной.

Но дренаж дал мне ограниченное время. Состояние становилось только хуже. В один момент стало резко плохо и меня экстренно отвезли на хирургический стол. Я только помню как меня туда везли, вкололи наркоз, и всё. Очнулся я уже в ставшей мне практически родной палате реанимации. Операцию в итоге сделали полостную из-за экстренности — то есть делали всё через надрез. Полостные операции чуть более опасны для тяжелых пациентов (да и не только для них), чем лапароскопия. Организм после них может вести себя непредсказуемо. Я просто валялся несколько недель в бреду и совсем без сил. Но под обезболивающим. Отрезали от моей поджелудочной много — осталось буквально 2 х 2 сантиметра. Ну и дырка в животе вышла поэтому большой.

Мне не накладывали швы на это отверстие в животе, оно даже есть до сих пор, но уже почти зажившее. Оно должно гранулироваться и заживать изнутри.

Долгое время через него можно было видеть желудок. Не буду выкладывать фотографию, но выглядела рана не очень. Покажу приблизительную картинку.

Около месяца вот это самое отверстие в животе, через которое было видно внутренние органы, стыковалось с первым дренажным боковым отверстием. На предположение, что из меня может получиться, если не полноценный человек, то хотя бы функциональный свисток, врачи закатывали глаза.

Почему дренаж был первым? В какой-то момент у меня было 6 таких одновременно в разных частях тела. А не одновременно с меня так сливали жидкость из брюшной и плевральной областей постоянно. Такая вот вентиляция организма. К торакальным хирургам на такие операции меня возили регулярно, но это уже было в отделении хирургии (в августе). В реанимацию торакальные хирургии приходили сами. В очередной раз, когда ночью пришел хирург, чтобы «немного проткнуть плевральную область», я не нашел ничего лучше, чем буркнуть спросонья, «а можно в этот раз для разнообразия проткнуть другую область, Тульскую, например?».

Такие «протыкания» тела делаются без общего наркоза, только под лидокаином. Где-то полчаса-час на всё про всё.

Кстати, в реанимации даже самоходный рентген по палатам ездит, что меня сильно удивило. Оттуда возят только на КТ, МРТ и большие операции. Всё остальное привозят к тебе и врачи сами приходят из других отделений регулярно. Когда меня перевели в хирургию, на всякие процедуры уже приходилось ехать — или на каталке, или на коляске. Ходить в хирургии я уже толком не мог. За несколько месяцев лежания у меня ослабли и совсем перестали работать ноги.

За эти три месяца меня чуть ли знали уже не все врачи больницы, потому что было долгое планирование операций в кооперации врачей из разных отделений, потом кровотечения, небольшая реабилитация, ещё кровотечения, реанимации, переводы в другие отделения и другие «приключения». Поэтому на обходах врачей (а они были несколько раз в неделю — большая коллегия врачей из разных отделений ходят по палатам и проверяет пациентов) меня где-то через месяц реанимации стали называть «известный пациент Мусалов». И это прям совсем не шутка — регулярно так называли. Что даже ближе к концу моего пребывания в больнице начало немного раздражать. Ну, и вообще, если уж получать известность, то не такую. Я бы предпочел быть известным в какой-нибудь другой предметной области, если уж выбирать.

А то получается, как в анекдоте. Я был программистом, и никто не называл меня «известный программист Мусалов». Я был профессиональным фокусником, и никто не называл меня «известным фокусником Мусаловым». Я был D&D мастером, и... Но стоило один раз попасть в больницу...

Но вообще отношения с врачами, медсестрами/медбратьями были теплые. Я старался не быть особо капризным пациентом и не беспокоил никого по пустякам. Чаще всего просил только, чтобы мне выписали ещё обезболивающего.

Кстати, про обезболивающее — по большей части мне кололи Промедол и Трамадол. Это наркотические вещества и их всегда приносили и кололи медсестры из специализированного отделения. И вот, когда ты попросил обезбола, время растягивается и ожидание становится вечностью. Ты не знаешь, когда они придут — через 30 минут или через 3 часа. Тут как карта ляжет. И ты просто лежишь, смотришь в потолок и пытаешься сдержать болевые ощущения. Как раз в эти моменты мозг и рождает всякие «галюны». Но несмотря на то, что обезбол мне кололи очень часто — временами по 3-5 раз в сутки, — слез я с него относительно легко. Хотя меня прям пугали, что с этим будут проблемы. Здесь мне даже повезло — при необходимости я умею отказываться от привычек.

Ещё кололи морфин перед диализом. Вообще не представляю как пережить 10 часовой диализ без него. Особенно, учитывая, что ты во время диализа вообще не можешь двигаться и затекают даже волосы, а вокруг всё пищит, что спать невозможно. И так 10 часов кряду.

И уже после моей основной операции по удалению поджелудочной часу на пятом одного из сеансов диализа в дренаж пошла кровь — началось моё первое послеоперационное кровотечение. Помню только, как мне приносили документы на экстренную операцию на подпись, и всё.

И самое обидное, что мне уже становилось легче после удаления поджелудочной, я шел на поправку, и меня уже хотели перевести из реанимации в хирургию, но увы. После остановки кровотечения — это тоже была операция на несколько часов, — я сдал ещё сильнее. Я и так был обессилен, но после кровотечения я еще и сильно похудел, осунулся и перешёл в ещё более тяжёлое состояние. Такие вот американские горки — только становилось лучше, а следом опять хуже. И так много раз подряд.

В реанимации врачи с моего поступления вообще не строили никаких прогнозов. Только говорили, мол, давайте до понедельника ДОЖИВЁМ. И самое ужасное, что говорили они это практически без иронии — каждую неделю мне нужно было продержаться до понедельника.

Я и так сильно похудел, потому что 2,5 месяца не мог ничего есть. Всё питание было или через катетер, или через зонд прямо в желудок. Но эти вот кровотечения высасывали абсолютно все силы. Мне кажется, даже основная операция давала меньше негативных последствий, чем кровотечения. Так хреново мне еще не было, как после кровотечения (спойлер: еще будет). После этого я несколько суток лежал под ИВЛ, и, слава богу, я этого не помню. Но в качестве бонусного дополнения так вышло после выхода из ИВЛ — когда ко мне пришли близкие, я не помнил и их.

Они рассказывают, что некоторое время я просто смотрел на них очумевшими глазами и просто не мог вспомнить, что это за люди вообще, и чего это они ко мне пришли. Очень хорошо, что это быстро прошло. Кукуха в этот момент не просто дала течь, а была близка к полному исчезновению.

И тут в игру вступил новый игрок — сахар. А инсулины из игры, наоборот — вышли. Дело в том, что одна из функций поджелудочной — это выработка инсулина, который перерабатывает поступающие в организм сахара. А сахара —это буквально углеводы, которые есть во всём.

После удаления поджелудочной мои сахара прыгнули до 36 ммоль/л, когда нормальное значение — это 6-7 ммоль/л. 36 — это уже близко к гипергликемической коме. И кому я в итоге получил, только не гипергликемическую, да и немного попозже. Конкретно в этот момент у меня панкреонекроз РЕЗВИЛСЯ.

А в кому я попал где-то через неделю-полторы после ИВЛ. Уснул на своей койке в реанимации, а проснулся от того, что врач (потрясающая врач, кстати, обожал её) стоит надо мной и повторяет моё имя; рядом бегает несколько медсестёр. А я внезапно ПЬЯНЫЙ. Причем так, как будто водку пил литрами. Еще и в какой-то неизвестной мне комнате (это была моя палата, которую я не узнал даже). Мой ничего не соображающий разум тут же нарисовал картинку, как я ночью сбежал из реанимации в палатку, купил там водки и выпил.

Я тут же стал извиняться заплетающимся языком перед врачом и медсестрами, мол, простите, я не знаю, как так вышло, я не пью уже полгода, не понимаю, что на меня нашло вообще. И где-то через минут 10 начала действовать глюкоза, которую мне вкололи, и я постепенно (оооооочень медленно) начал соображать. Врач сказала, что у меня произошло резкое падение сахара до 0-1 ммоль/л и я попал в ГИПОгликемическую кому (не ГИПЕР). Повезло, что ночью пришла медсестра — а я лежал в одиночной палате, — и вовремя заметила, что я не просто сплю, а полностью без сознания, и не реагирую на никакие внешние раздражители. После того как моё сознание начало возвращаться (это всё ещё очень похоже на опьянение), меня начали везти на МРТ — проверять в порядке ли моя горемычная кукуха. Потому что после таких историй с ней бывают проблемы сильно хуже галлюцинаций.

На пути к МРТ всё, что я мог, — это благодарить медсестру (это была уже другая медсестра) и врача, которые меня туда везли. Ещё я точно помню, что попросил врача передать той медсестре, которая была ответственна за меня этой ночью, что она ни в чём не виновата, просто так бывает. И она объективно была не виновата, и так правда бывает, но я почему-то думал в тот момент, что найти твоего подопечного в таком состоянии — это прям не очень здорово. А я не хотел, чтобы она себя чувствовала из-за этого плохо.

Но да, самый сахар (ха!) этой истории я приберег на десерт (ха-ха) — главное неприятное последствие для меня — это приобретенный диабет. Сахара прыгают, и нужно постоянно колоться инсулином. В целом, это не так страшно. Зато я практически здоров во всём остальном — за эти три месяца меня проверили на всё, что только можно и невозможно придумать. Про то, как я лежал в эндокринологии (еще один спойлер!) по поводу прыгающих сахаров, будет попозже.

После кровотечения и гипогликемии было хреново, но и в этот раз с апостолом Петром удалось разминуться. Некоторое время я продолжил лежать в реанимации, а через пару недель меня перевели в хирургическое отделение, куда я первоначально и поступил, и где лежал свои первые сутки в больнице.

Там уже можно было вставать (и даже нужно), можно было нормально есть (а это очень нужно в моём случае), но я не мог делать ни того, ни другого. И если с ногами еще понятно, что не было сил, мышцы отвыкли, а кровеносная система привыкла находиться в горизонтальном положении, то проблемы с питанием были немного неожиданны. Я просто не мог есть — пища — кхе-кхе, — стремилась наружу тем же путём, как вошла. Поэтому в хирургии я лежал и худел, пока мне ставили капельницы с лекарствами и питанием.

Но общее настроение в хирургии было повеселее. Тут пациенты хотя бы могли говорить и ходить. Да и близкие могли посещать меня чаще.

У моей палаты на двери было два номера — старый и новый. Старый был — 13 (очень СЧАСТЛИВОЕ число), а новый — 6. То есть, я лежал в палате номер 6. Я не удивлялся — в целом, уровень ироничного постмодернизма моей жизни к этому моменту казался мне нормальным по всем фронтам.

Кстати, мои первые сутки в больнице я тоже лежал в этой палате. И после нескольких вынужденных переводов в другие отделения, я всегда возвращался сюда же.

Говорю же, чистой воды постмодернизм.

В день, когда меня перевели, к соседу по палате пришёл врач и говорит «в общем, операция по удалению вашей грыжи прошла успешно, одно но — только не пугайтесь, — нам пришлось удалить ваш пупок». Сосед был по меньшей мере ошарашен от этих известий, а мне было очень больно сдерживать смех от всей происходящей вокруг фантасмагории.

Несмотря на то, что в хирургии, в целом, было лучше, чем в реанимации, процесс восстановления был медленный. Я всё ещё жил на обезболе, не мог ходить, не мог есть, хотя аппетит начал восстанавливаться. Есть хотелось, но не моглось. Врачи, медсестры и близкие на меня давили — и правильно делали, нужно сказать, — что нужно стараться есть, отказываться от обезбола и самое главное расхаживаться. И через силу, собрав в кулак всё, что от меня осталось к этому моменту, я старался это делать. Через неделю я разозлился до такой степени, что встал и прошел из палаты метров десять и тут же почти потерял сознание. В глазах побелело, ноги отказали и я бы упал, если бы меня не подхватила одна из медсестер. Меня быстро оттащили в палату, начали ставить капельницы и делать уколы, дали кислорода и я начал приходить в себя. К вечеру я спокойно уснул и... Открыл глаза уже в реанимации, вообще почти ничего не соображая. Вокруг опять были знакомые медсестры, здоровались со мной.

И тут на меня накатило полное отчаяние. То есть мало того, что я не мог делать простых бытовых вещей сам, я каким-то образом опять оказался в реанимации. Я чувствовал, что не просто потерял самостоятельность. Я вообще потерял всего себя.

Было много хреновых дней в моей жизни. Но вот этот день, когда я проснулся в реанимации, хотя уснул в хирургии, один из самых плохих дней.

Выяснилось, что ночью у меня произошло кровотечение (второе), что заметил сосед (до сих пор не понимаю, как; но очень благодарен ему), была очередная экстренная операция, потом другая реанимация, где за мной было круглосуточное наблюдение (вторая, и я её не помню) на ИВЛ.

То есть я даже не на следующий день проснулся — несколько дней я просто был без сознания в искусственной коме. И я ничего из этого не помню.

И после этого кровотечения я сдал ещё больше. Похудел ещё сильнее, не мог спать. И начались самые страшные галлюцинации. Окружающий меня мир буквально менялся на моих глазах. И я это понимал. Я понимал как медленно схожу с ума.

Поэтому я стал искать якоря в воспоминаниях о людях. Мне кажется, за это время я вспомнил всех людей, с которыми когда-либо взаимодействовал. Я вспоминал и хорошее, и плохое, и приятное, и грустное. Не всегда было здорово это вспоминать, но я чувствовал, что это работало. И работала ирония над собой — моё отчаянное положение казалось мне глупым и дурацким. Не могу есть, не могу ходить, не могу спать, ничего не могу. Я предвкушал, что же дальше мне подкинет жизнь. Может, я ещё моргать не смогу? Может, конечности начнут отваливаться? Все эти мысли это поддавали какого-то грустного задора. Я ощущал, что достиг какого-то полного абсолютного дна. И это... ну, было по-своему смешно.

Этот заход в реанимацию продлился около двух недель, но тянулся он вечность. Я опять всё время лежал под обезболом, сходил с ума от галлюцинаций. Да, ещё забыл сказать — окна в этой реанимации были заклеены. И пусть во всех палатах были настенные часы, иногда невозможно было сказать 6 часов утра сейчас или 6 часов вечера. Абсолютно потерянное состояние — между небом и землёй.

Но как-то удалось его пережить. И когда за мной наконец пришел медбрат с каталкой для перевода обратно в хирургию, я был готов расплакаться от счастья. Если бы мог вообще плакать к этому моменту.

Я ещё вернулся в эту реанимацию на один короткий раз — на установку центрального катетера в шею. Не знаю почему, но их обычно ставят в реанимациях.

Продолжение по ссылке: Часть 2