Как я провёл это лето - 2

И вот я вернулся в хирургию, в родную палату номер 6. Ещё больше исхудавший, изрядно поседевший, без сил, но чуть более мотивированный выбраться из больницы как можно скорее, чтобы хотя бы рассудок сохранить.

Вообще панкреонекроз сам по себе очень быстро сжигает мышцы и жир, но кровотечения как будто делают это даже быстрее.

Несмотря на то, что мне регулярно капали кровь и плазму, я как будто и в хирургии продолжил терять вес. И мало того, что я не мог есть из-за тошноты; после второго кровотечения у меня изменился вкус. Не в том смысле, что я внезапно начал слушать Ранеток и Тимати, а в том, что вкус еды изменился для моего восприятия. Обычное сладкое было для меня очень сладким, кислое — просто мерзким, а вот солёное было ничего, но всё равно я его есть не мог.

Да, забыл сказать, что почти всё это время — ещё с первого моего захода в реанимацию, — мог пить только Боржоми. Обычная вода казалась мне тухлой. Но Боржоми наполнен газом, поэтому близким приходилось постоянно открывать бутылки, чтобы выпустить газы оттуда.

В хирургии мне немного рассказали про моё последнее кровотечение. Тот самый сосед, который заметил его, рассказал, что врачи и медсестры работали в палате как идеально слаженный механизм, пытаясь остановить кровь. Медсестра чуть позже рассказала, что несмотря на то, что она повидала многое, такой жести она не видела. Мол, каждая прикладываемая простынь насквозь, как губка, пропитывалась кровью. Близкие поделились тем, как они потом стирали мои вещи — в крови было всё.

В общем, это кровотечение далось и мне, и близким, и врачам, и медсестере, и медбрату на с той ночной смене особенно тяжело. Но и это удалось пережить.

Друзья интересовались, можно ли меня навестить, но выглядел я крайне паршиво. Весил килограммов 40, считай скелет при моем росте в 180. Перекошенный — мышцы не могли держать корпус нормально. Седой. И волосы начали опадать.

Ну, то есть совсем не красавчик, 2/10 максимум.

Я не хотел, чтобы меня видели в таком виде. Не хотел, чтобы запомнили таким, если вдруг что.

В хирургии у меня уже был доступ к телефону, но я даже брать его в руки не мог. Была абсолютная апатия. Хотелось спать и чтобы меня никто не трогал. Но постепенно как-то удалось заставлять себя что-то делать. Интересоваться окружающим миром. Я вообще всегда был любознательным, и эта часть меня в итоге победила и в больнице.

Разве что общительность моя не выходила за пределы больницы. Было просто сложно писать людям.

Но я был уверен, что и это пройдет. Мне просто нужны были отдых и время.

Как оказалось позже времени у меня было мало. Я похудел до такой степени, что врачи давали мне часов шесть без еды. Нужно было набирать массу тела и как можно скорее; внутривенное питание и питание через зонд не давали нужного эффекта. И близкие начали качать меня спортивными протеинами. Я это ненавидел — они и так на вкус не очень, а с моим измененными вкусовыми ощущениями они были ещё более мерзкими. Но приходилось послушно пить всё. Какие еще были варианты?

В какие-то моменты мне казалось, что во мне столько концентрированных протеинов, что если бы меня увидели бы коровы, то приняли бы за своего. Копыта у меня, конечно, не выросли, но, признаюсь, мычать до сих пор иногда хочется.

А ещё с момента первой операции и до сих пор я ношу бондаж — и боже, — как же он мне надоел ещё в больнице. Я ведь даже не сабмиссив. Но у врачей какое-то свое мнение на этот счёт, с которым приходится считаться. Но да, противогрыжный бондаж это пока что мой друг, как у Платона Сократ, и наоборот.

В дополнение к бондажу на ногах у меня были противотромбозные чулки. Потому что так много лежать и не заработать тромбоз — это большая удача.

Как показала действительность, я не самый удачливый человек, поэтому небольшой тромб я всё-таки себе заработал. Теперь нужно больше ходить, пить кроворазжижающее, и не будет никакого тромба.

Но в хирургии почти все пациенты такие — чулки и бондаж это норма. Как правило еще и с температурой.

Провёл лето 2025 в окружении горячих лежащих людей в бондажах и чулках. Но есть нюанс.

А дальше дела начали как будто налаживаться. Очень хотелось есть как можно больше разнообразной пищи, но есть приходилось через силу — из-за измененных вкусовых ощущений я не мог получать даже немного радости от еды.

Старался вставать, но голова кружилась, и становилось плохо.

А вечерами меня буквально каждые три дня возили на небольшие операции к торакальным хирургам — выкачивали жидкость из плевральных полостей, которая во мне копилась из-за того, что я много лежал. Потом на рентген, проверить, всё ли в порядке. Эти перемещения реально давались с трудом даже на кресле.

Но, в целом, (очень медленно на мой вкус) я шел на поправку. Отверстие в животе так вообще, по словам хирургов, быстро затягивалось. Правда, в данный момент оно ещё полностью не срослось, но уже очень маленькое.

Соседи по палате очень быстро менялись. Их или переводили, или отправляли лечиться домой. А некоторые возвращались обратно. А я всё лежал и лежал.

Было еще много разных небольших историй за это время, но запомнилась одна: Один раз мой очередной сосед, который несколько дней мучился от болей, встал и начал собирать вещи. Я спросил у него, мол, ты куда, тебя вроде не выписывали. А он посмотрел на меня туманными газами и радостно сообщил, что в Сочи к семье, отдохнуть немного и шашлык поесть.

Оооо, понятно. Знакомая история. Ничего не оставалось, кроме как вызвать медсестру и попросить помочь бедному соседу. Она тоже удивилась его планам. И врач удивился. Поэтому его вскоре перевели в реанимацию. Надеюсь, у него всё хорошо.

Вообще среди пациентов было принято приглядывать друг за другом; помогать друг другу, проявлять внимание без каких-либо договоров. Когда тебе плохо и ты не можешь это плохо облегчить в данный момент, хочется надеяться, что ты можешь кому-то хотя бы немного помочь. Как-то так это работало.

Через пару недель меня перевели в отделение эндокринологии, уже по поводу новоприобретенного диабета. Там было куда спокойнее, чем в хирургии и тем более, чем в реанимации. Разве что пальцы для замера сахара прокалывали куда чаще. В хирургии мне проверяли сахара и кололи инсулин, но как будто немного бессистемно. В целом, неудивительно — это не совсем их задача и не их профиль, им главное было поставить меня на ноги.

А вот в эндокринологии мне достаточно быстро объяснили как считать хлебные единицы для последующего расчёта доз инсулина, помогли рассчитать эти самые дозы, объяснили как питаться, и вообще как дальше жить. Государство выдаёт практически всё необходимое: нужные инсулины, сопутствующие принадлежности и даже помпы для автоматического ввода инсулина за счёт бюджета. Всё, кроме нательных датчиков — они нужны, чтобы не нужно было постоянно прокалывать пальцы и постоянно следить за уровнем сахаров. Где-то спустя неделю после поступления в эндокринологию я поставил себе такой датчик. Было забавно — видимо, это всё ещё не очень частая история среди диабетиков в РФ, и на установку датчика пришло посмотреть несколько врачей отделения.

Кстати, по большей части врачи и медперсонал очень охотливы до новых знаний — им интересно всё новое, и занимательно разбираться в новом. А из-за своей врождённой любознательности я, можно сказать, находил родные души в больнице постоянно — самые любознательные врачи были рядом со мной. Мне несколько раз говорили, что моя больничная история тянет на диссертацию. А, когда я шел на стабильную поправку, я прям чувствовал, что интерес ко мне немного угасал. И это нормально в рамках профессиональной врачебной деятельности.

История про диабет и диабетиков тянет на отдельный рассказ. Я, конечно, узнал ещё далеко не всё, но общую картинку собрал достаточно быстро. И она не то, чтобы грустная, но немного удручающая что ли.

Расскажу основное: мне теперь нужно колоть инсулин на сутки, и рассчитывать компенсацию инсулина на приемы пищи. Нельзя, чтобы сахар резко поднимался и резко опускался. Нужно поддерживать определенные значения сахара в организме. В целом, это не страшно и я даже привык. Ставить себе уколы, конечно, такое себе удовольствие, но что поделаешь. От диабета вообще никто не застрахован. Опять же — это большая тема, по которой существует множество заблуждений, потому об этом в другой раз.

В общем где-то пару недель я лежал в эндокринологии, очень медленно шел на поправку, и меня даже хотели вскоре выписывать домой. Для эндокринологии я был тяжёлым пациентом. У них лежачие бывают не очень часто. А я был не только лежачим, но вообще с проблемами — с трудом ел и мало весил. Но за эти две недели аппетит опять начал набирать обороты и, в целом, всё было нормально.

Но всё было бы слишком просто, если бы я просто спокойно выписался. Боги подкинули мне ещё один сюрприз напоследок.

В очередной день под утро мне просто стало плохо — упало давление, резко кончились силы и начало рвать кровью. Я даже не удивился, учитывая всю фантасмагорию моего прибывания в больнице — как раз за день до того, как мне стало плохо, с меня сняли шейный центральный катетер за ненадобностью, и я подозревал, что судьба и её грешная ирония подкинут мне что-нибудь интересное. Так и вышло.

На уши подняли дежурного врача по больнице, потом пришёл врач из реанимации. Они выписали мне капельниц, а потом добрая половина больницы пыталась отыскать мои вены — из-за падения давления в них невозможно было попасть. Со мной уже бывало такое в моё первое прибывание в реанимации, и тогда мне искололи все руки с обеих сторон. Сейчас же вообще вены поймать не могли нигде. В итоге меня отправили в реанимацию на установку нового центрального катетера. Это уже была третье отделение реанимации, в которой я гостил. Будет еще четвертая, но немного попозже.

Катетер поставили, сделали капельницы и отправили на гастроскопию. Там врачи меня проверили, сказали, мол, крови нигде нет, видимо открывалась язва, но сейчас уже всё хорошо. Но на всякий случай меня опять перевели обратно в отделение хирургии — чисто приглядеть пару дней.

Почти всё это время меня сопровождала медсестра, у которой были последние рабочие сутки — она увольнялась. Устроил ей приключение в последний рабочий день.

Но всё, конечно же, не было хорошо. На следующий день симптомы кровотечения продолжились, и меня отправили в реанимацию в другой корпус — уже четвертую, — на этот раз в красную зону. Не сказать, что я этому был рад, но как я писал выше — я уже ничему не удивлялся. Да и сил удивляться не было. Вдобавок меня начало очень сильно знобить.

Здесь не было палат; это был большой зал, с койками расставленными по всему периметру и зоной врачей и медсестёр в центре. Мне сделали гастроскопию — хвала богам, — под общим наркозом.

Сказали, что язвы есть, но чтобы их закрыть нужно действовать через артерию. И через пару часов я оказался опять на операционном столе, на этот раз у флеболога. Там меня поприветствовал анестезиолог, как своего старого товарища. Я ответил ему тем же, но, честно говоря, понятия не имел, кто это такой — был готов поклясться, что видел его впервые. Но, видимо, нет, мы с ним уже пересекались не один раз. Такая история со мной частенько была: первые два месяца я перевидал кучу врачей, а с затуманенным разумом их просто невозможно было запомнить.

Эта операция проходила уже под местным наркозом, я должен был быть в сознании. Хирург вошёл в мою артерию на ноге всякими своими трубками и что-то делал час-два. Всё, что от меня требовалось — просто лежать и ничего не делать. Время от времени он просвечивал меня рентгеном. Сам хирург был в тяжелом противолучевом жилете. И вот спустя время он мне радостно сообщил, что ему удалось купировать кровотечение, причем, двумя разными способами. Дальше меня опять отправили в ту же реанимацию, сделали еще одну гастроскопию под общим наркозом, и после сказали, что купировали еще одну язву. Я от кровопотери и такого количества наркоза в своём организме даже улыбаться не мог, но вроде бы поднял большой палец вверх. Потом мне принесли крови и плазмы, стало немного лучше. Вампиром я, к сожалению, не стал.

Ночью в реанимации я проснулся от того, что началась суматоха (на этот раз, уффф, не из-за меня). Пришёл какой-то врач и сказал, что нужно быстро собрать медсестёр, потому что из другой реанимации ПАЦИЕНТ СБЕЖАЛ. Причём, он СБЕЖАЛ не только из отделения, он сбежал из корпуса, через охрану и закрытые двери, и находится где-то на территории. Я даже не знаю, какими силами нужно обладать, чтобы сбежать из реанимации. И до сих пор гадаю, не сделал ли он из реанимации подкоп, потому что иначе КАК?! У медсестер в моей реанимации был такой же вопрос. Но им ничего не оставалось, кроме как отправиться на поиски.

А я опять задремал, представляя, как этот бедолага чайной ложечкой полгода тер пол под своей койкой, а потом прополз через канализацию на улицу. Но через время я опять проснулся — на этот раз от того, что в мою реанимацию сперва ворвался какой-то обезумевший человек без футболки и набедренным полотенцем, а следом за ним добрая половина больницы — врачи, медсестры и охрана. И все держались от этого пациента на расстоянии от пациента. Уже потом я подслушал разговор какого-то врача и охраны, что с такими пациентами нужно быть предельно аккуратными.

Во-первых, можно их невзначай сломать — это ж пациент из реанимации. Во-вторых, непонятно, что у того вообще в голове — можно сломаться самому случайно.

Дальше я стал свидетелем переговоров врача и этого бедолаги. Как-то удалось его урезонить, положить на койку и вколоть наркоз. Я был искренне поражен всей ситуацией — и тем, что пациент сбежал, и невероятными дипломатическими навыками врача. Даже ущипнул себя на всякий случай, а то вдруг я опять загаллюцинировал.

В общем, этот парень не только сбежал из палаты, отделения и корпуса через закрытые двери. Он добежал до другого корпуса, и в итоге оказался в другой реанимации. Вот уж правда — от судьбы не убежишь.

Честно говоря, я в какой-то степени даже понимаю его. Пару раз я сам был готов сбежать, если бы мог это сделать физически.

На следующий день меня перевели обратно в ставшую уже почти родной палату в отделении хирургии. Там меня продолжили капать кровью, железом и всякими лекарствами. И вновь я пошел на поправку. Меня продолжили возить к торакальным хирургам — жидкость продолжала копиться в плевральной полости. И один раз отвезли уже в экстренную хирургию на ещё одну неделю небольшую операцию из-за асцита — жидкость оказалась и в брюшной полости.

Вес всё ещё был маленьким, были проблемы с питанием, сахара прыгали, но я уже не мог находиться в больнице. Нужно было домой. И мне кажется, врачи от меня тоже уже начали уставать. Три месяца видеть мою худеющую рожу — это такое себе.

Не буду держать интригу — я в итоге выжил. Через пару недель после последней реанимации меня наконец выписали. Чему я был очень рад. Дома и стены лечат. И это правда — дома я стал набирать вес. Сейчас уже 65 кг против 49, с которыми я выписывался из больницы. За полтора месяца очень неплохой результат, я считаю. Сахар нужно держать на контроле, конечно. Да и расхаживаться, чтобы тромб в ноге скорее рассосался. Но я стараюсь. И с апатией борюсь. Нужно что-то делать, нужно жить.

Добавлю ещё одну историю. Всё это время почти такой же маршрут как у меня был у ещё одного пациента. Как я выяснил уже в хирургии, он всё это время был со мной в одних и тех же палатах в реанимации, и тоже лежал почти 100 дней, как и я, с такими же симптомами и диагнозами. Мы познакомились лично уже в хирургии.

На выписке я попрощался с ним, будучи уверенным, что он тоже скоро выпишется и всё будет хорошо.

Но после выписки я мотался на перевязки в больницу, и через пару недель поинтересовался у медсестер, как он, выписали ли его. А они мне ответили, что его отправили в паллиатив. То есть просто облегчить последние дни. Вот так бывает. Панкреонекроз протекает очень по-разному, а смертность, как я писал в самом начале, может достигать 90%.

Ох, да. Самое главное и самое важное.

Огромное спасибо врачам и моим близким, колоссальное спасибо медсестрам и медбратьям. Без вас бы я не справился. Вы лучшие.

И невероятное спасибо всем тем, кто желал мне здоровья, беспокоился и писал мне. Обо мне беспокоилось просто какое-то бесчисленное количество людей.

Были ещё грустные и забавные истории, но этот текст затянулся. Пора подводить небольшие итоги.

1) Хотелось бы успокоить всех, да и себя самого, что всё всегда будет хорошо, и главное почаще заботиться о здоровье. Но нет, жизнь непредсказуема. В любой момент может произойти, что угодно. Поэтому carpe diem — нужно ловить момент. Жить. Мечтать. Любить. Стараться. Делать то, что ты хочешь, не откладывать. И даже горевать и страдать нужно — это тоже часть нашей жизни.

И скучать по кому-то тоже нужно. Я бы даже сказал — необходимо. Carpe diem.

2) Memento mori. Нужно всегда помнить, что всё когда-нибудь заканчивается. Но это не повод сдаваться. «Только жить, только жить, подпирая твой холод плечом». Но помнить о смерти.

3) Ни в коем случае не давать близкому человеку в больницу книгу с крылатыми фразами на латинском языке.

Я покатался на коляске около месяца, сейчас вот хожу с тростью. Глядишь, скоро смогу пробежать марафон. Раны затягиваются, остаются только шрамы. Волосы выпадают, но это временное. А борода отрастёт. Прихожу в норму, одним словом.

На этом, наверное, пока всё с этой историей. Если я не вспомню ещё интересного, конечно.

Уффф. Всё. Было, и было. Ну, и хрен с ним.