Импрессионизм

Переломных моментов в истории искусств было так много, что я уже заебался о них рассказывать. Все они, чаще всего, протекают по одному сценарию: что-то меняется в экономике, затем следует технологический подъём (или регресс), а новые цацки (будь то изобретение палки-копалки, печатного станка или интернета) тянут за собой обновление общества, философии, моральных ориентиров и, как следствие, искусства.

Несмотря на свою банальность, революция искусства во второй половине XIX века произвела тотальный разъёб в головах современников. Именно после этого общество (наконец-то!) почти перестало мусолить прошлое и верить, что единственный доступный сценарий будущего — это апокалипсис. Даже в самых религиозных странах Церковь отделилась от государства — монархический строй устремился к закату, а небо крупных городов заслонилось дымом от множащихся фабрик. 

Для Франции это было время непрекращающегося политического охуевоза. Только-только злоебучий девиз «Свобода, Равенство, Братство!» начал иметь что-то общее с реальностью, как во главе государства встал Наполеон III — последователь своего дядюшки. Как это обычно бывает, народ выбрал харизматичного пиздабола, который хотел сделать Францию снова великой, но получилось только развязать войну с Пруссией и расплодить мусоров, что простым плебсам, естественно, не зашло.

Плюсы правления Наполеона III проявились лишь в том, что Париж преобразился, почти как Москва при Собянине. Грамотная урбанистика и велодорожки перевернули стрелочку и пробудили в гражданах страсть к созерцанию, но уже не природы, а городского пейзажа. Именно поэтому город и его жители — одна из главных тем в творчестве импрессионистов.

Но за роскошное квартирование платить было нечем, так что у народа всё равно бомбило от горе-императора. Когда армия Пруссии взяла его в плен, судьбу государства вновь решили свободолюбивые французы. Наконец установилась уже Третья — ебать её в рот —республика, экономика пошла в гору, а съебавшиеся из сраной Фрашки во время войны ребята наконец-то вернулись к мамочкам.

В это время люди поняли, что живут в некоем «настоящем», которое они в силах менять сами. Общество осознало, что в будущем может быть много ништяков, и что мечты сбываются, если ты не чмо. С этим откровением возникло то искусство, которое искусствоведы теперь называют современным.

Если хотите прослыть невъебенным интеллектуалом, запомните одну вещь: импрессионизм зародился не во Франции, а в Великобритании. Именно там появилась первая железная дорога с настоящим паровозом. С этого изобретения охуели все, в том числе и Клод Моне, прибывший туда в 1870 году. Там же он увидел произведения Уильяма Тёрнера, который не перевернул игру, но опередил время и написал импрессионистские полотна задолго до первого импрессиониста. 

Несмотря на общественные перемены, взгляд на то, каким должно быть искусство, оставался классическим, ведь основной аудиторией до сих пор была всякая аристократическая знать и буржуи. Это значит, что нельзя было просто так взять и нарисовать голую вумен_ессу, беседующую с одетыми джентельменами в общественном парке, на углу Бэктон и Баркен. Но импрессионисты гэнк-отрядом жёстко выебали в рот этот их общественный вкус. 

Это было новое поколение молодых людей, которых, в-очередной-блять-раз, утомила вся эта серьёзность и классика — классека. Но не подумайте, что это были сплошь бичи, которые по финансовым или статусным соображениям не могли вклиниться в актуальную арт-движуху. Их происхождение сильно разнилось. Например, батя Эдуара Мане был важной шишкой в министерстве юстиции, а батя Огюста Ренуара — простым портным. И вот эти разношёрстные ребята стали новым видом горожан — шнырявшими повсюду художниками, которые жаждали запечатлеть то, что происходило вокруг них. 

Как и положено хипсторам и мамкиным хайпбистам, импрессионисты тусовались по обрыгаловкам (основным местом их обитания было заведение «Гербуа») вместе с остальной богемой — поэтами, критиками, салон_ками. В свободное от алкотрипов время ходили на выставки других независимых художников, а академическим преподам предпочитали людей с передовым мышлением. Ну и саму матушку-природу, «истину глаза». 

Впервые почти весь звездный состав юных художников показал картины на выставке в бывшей мастерской фотографа Гаспара-Феликса Турнашона. Но один очень ссыкливый член отряда все ещё надеялся, что они добьются признания у представителей «официального искусства», поэтому отчаянно отговаривал товарищей включить заднюю и не организовывать независимую выставку, — мол, вдруг их посчитают революционно-настроенными и влепят вечный бан в Салоне. Этим парнем был Эдуар Мане. И если бы Клод Моне, Огюст Ренуар, Альфред Сислей, Камиль Писсарро, Эдгар Дега и Берта Моризо послушали его, возможно, их движня не стала бы такой влиятельной, а вы бы не читали этот текст. Это всё, конечно, догадки, но названия, которое подарил им журналист Луи Леруа, точно не возникло бы. 

А история его появления очень случайна и в какой-то степени нелепа, — впрочем, как и подобает революционным вещам. Когда нужно было выбирать картины для выставки, Клод Моне выслал невероятное количество полотен с откровенно колхозными безынтересными названиями, типа: «Вход в деревню», «Выход из деревни», «Утро в деревне». В какой-то момент Эдмон Ренуар — один из организаторов выставки и младший брат Огюста Ренуара — просто не выдержал, нахуй, этого фантазийного бессилия и с треском порвался напополам от негодования. Чтобы хоть как-то потушить горящую жопу Эдмона, Моне, лишь бы тот отъебался, предложил назвать одну из картин «Впечатление». 

Посетители отнеслись к выставке пренебрежительно, но, несмотря на это, новое видение художников не могло не зацепить их. Так, «Впечатление» попалось на глаза журналистишке Луи Леруа. Этот дурачок написал целый желчный очерк, пытаясь показаться нисколько не тронутым полотнами, и озаглавил его «Выставка “импрессионистов”», — то есть, если перевести с хитровыебанного на человеческий: «Выставка чуваков, которые хотели меня чем-то впечатлить, но на самом деле просто говно, ха-ха!». Статья была обыграна в форме диалога и напичкана второсортным юморком, что, в общем-то и обличило Леруа как безвкусного говноеда, а импрессионистов — как что-то, что вот-вот хайпанёт. Так название и закрепилось.

Импрессионизм, в отличии от других художественных течений, — неоднородный движ. В этот раз художники объединились скорее в философских взглядах, нежели в творческих поисках. Поэтому говорить о едином живописном стиле — всё равно что утверждать, что все китайцы на одно лицо. Но общие черты все же были. Каждый импрессионист отстаивал мнение о том, что взгляд всегда прав. Не теория живописи, не научные представления о свете и даже не осознание предметов в какой-то композиции перед собой. Импрессионисты первыми смогли передать то, что сейчас мы видим на смазанных фотографиях: свободное от обдумывания запечатление момента. Вот без выебонов: картина значит то, что она есть. Изображение может быть чётким, как у Дега, и нечётким, как у Моне, монолитным, как у Мане, и воздушным, как у Ренуара, — но посыл у всех един.

Что до технических средств, то, на самом деле, художники с умом использовали наработки олдфагов, хоть и яро отвергали теорию. Живые цвета, яркие краски и полутона Мане и Ренуар спиздили у Эль Греко и Гойи. У Рубенса Моне подглядел цветную тень. Японские гравюры, ставшие доступными, подарили новую манеру письма: со схематичными формами и композиционными выебонами. Вибрирующая поверхность и «туманность» — дело рук англичан. 

Импрессионисты действительно нашли способ показать «здесь и сейчас». Если классические мастера и пытались изобразить движение, оно все равно замыкалось в пространственном измерении (если на картине мы видим взмах руки, она не смазана в одну полоску, как это было бы в реальности). Новая живопись предложила переосмыслить зрительный опыт и воспринять движение, происходящее во времени, как нечто уникальное и достойное запечатления на холсте.