Глава двадцать четвертая

Следующим вечером Илья, облокотившись на перила деревянного настила, наблюдал, как Шейн жарил на гриле котлеты для бургеров. Он воодушевленно следовал рецепту из интернета.

Илья сделал глоток пива.

— Какого хрена ты делаешь восемь бургеров? — спросил он.

— Столько было в рецепте!

— Ты не мог посчитать? Разделить пополам?

— Отстань от меня!

Илья проигнорировал его возмущение, встал прямо за ним, обнял со спины и поцеловал за ухом.

— Нет, — пробормотал он.

Шейн запрокинул голову, Илья заметил, как порозовели его щеки.

Это было так волнующе — находиться вот так на открытом воздухе и иметь при этом возможность прикасаться друг к другу, как хотелось.

Господи. Он не пробыл там и двух дней, а уже не представлял, как сможет вернуться в реальный мир.

— Я бы съездил по-быстрому к родителям и угостил их лишними бургерами, но я же типа «медитирую, не мешайте мне».

Илья поцеловал его в шею.

— Ты когда-нибудь раньше врал родителям?

Шейн вздрогнул.

— Наверно. То есть... Да, врал. Но не часто, нет.

— Ты любишь родителей. Ты хороший сын.

— Я стараюсь им быть.

— Они не знают, каким плохим мальчиком ты можешь быть.

— Прекрати.

— Как зовут твою маму?

Шейн отстранился и повернулся к нему лицом.

— Что ты делаешь? К чему все эти вопросы? — Он нахмурился, будто подозревал, что Илья потешался над ним.

— Ничего! Я хочу знать о твоей семье! Все, что я знаю — что твоя мать — японка или что-то в этом роде. Наверное, отсюда и твоя внешность.

— Отчасти да.

— А твой отец... скучный? Вот отчего ты такой скучный?

Шейн покачал головой, но слегка улыбнулся.

— Папа не скучный.

— Он прикольный?

— Он... обычный. Он работает в Совете казначейства Канады.

— Очень захватывающе.

— Он играл в хоккей за МакГилл.

— Вау. МакГилл — это город? Что это за хрень — МакГилл?

— Это университет! В Монреале! Очень знаменитый. — Илья пожал плечами и сделал еще глоток пива. — Мои родители потрясающие, — продолжил Шейн, возвращаясь к грилю. — Серьезно, они самые лучшие.

— Может быть, я когда-нибудь с ними познакомлюсь. — Шейн замер. Илья не упустил из вида, как напряглись его спина и плечи. — Расслабься, — поспешил он сказать. — Это шутка. Я знаю, что не...

— Я бы хотел, чтобы это случилось, — тихо произнес Шейн. — В смысле... Я бы хотел, чтобы ты смог. Ну, знаешь… если бы все было... по-другому.

Илья протянул руку и тронул его за локоть. Шейн повернулся к нему лицом.

— А они знают?

— О тебе?

— Нет, о тебе.

Он опустил глаза и покачал головой.

— Нет.

— Они не будут... хорошими? Если ты им расскажешь?

— Я не знаю.

— Ты сказал, что они лучшие.

Он поднял голову.

— Так и есть. Я имею в виду... Думаю, они не осудят. Я знаю, что не осудят, правда. Они любят меня. Они всегда меня поддерживали. Они совсем не гомофобы… я так думаю. Просто мы никогда не говорили об этом.

— Может, стоило.

Шейн повернулся, взял тарелку и принялся выкладывать котлеты.

— Иногда мне кажется, что я бы уже рассказал им. Если бы не...

Илья поднял бровь, чего Шейн не мог видеть.

— Это из-за меня?

— Нет. Да. Типа того. Я просто думаю... если бы мог, как все, ходить на свидания или что-то в этом роде… В смысле встречаться с мужчинами, но не... делать того, что мы делаем с... ну, сам понимаешь, с тобой.

— Ты не хочешь рассказывать родителям, что трахаешься с Ильей Розановым?

Шейн прыснул со смеху.

— Нет. Это я точно не хочу им объяснять.

— Что так?

— Ты о чем?

— Думаю, ты можешь рассказать родителям, что ты гей, не называя имен мужчин, с которыми трахаешься.

— Я знаю! Знаю. Но... — Шейн вздохнул. — Забудь об этом. Это не имеет значения. Давай съедим бургеры, пока не остыли.

Илья хотел услышать от него больше, хотел как-то спровоцировать его на откровенность, но вместо этого просто последовал за ним к столу.

***

По правде говоря, Шейн часто представлял, как знакомит Илью с родителями.

Он был в некотором роде одержим этой идеей.

Он не мог даже четко сформулировать, почему это было так важно для него. Перспектива выглядела абсурдной, ужасной, кроме того, у него не было абсолютно никаких причин желать ее осуществления.

Мало того, он прокручивал в голове безобидные сценарии, где все они находятся на каком-нибудь мероприятии — например, на вручении наград НХЛ — а он непринужденно говорит: «Мама. Папа. Вы знакомы с Ильей Розановым?» И родители познакомились бы с Ильей. Пожали бы ему руку, а тот вежливо кивнул им со словами «рад познакомиться». Все быстро закончится, его родители обменяются рукопожатиями со следующим человеком, который подойдет к ним, не имея ни малейшего представления о том, какое облегчение испытал Шейн, став свидетелем этого краткого контакта. Два человека, которых он любил больше всего, коснулись кожи Ильи Розанова, заглянули ему в глаза, пусть даже на секунду, а у Шейна появилось реальное доказательство того, что все трое существуют в одном мире.

Именно эти мысли не давали ему заснуть по ночам. Полнейшее и абсолютное безумие. Его самым сокровенным желанием было познакомить родителей с мужчиной, с которым он тайно трахался семь лет. По какой-то причине он полагал — если это произойдет, что-то прояснится. Что-то наконец обретет смысл.

Но настоящая правда — которую он старательно отгонял каждый раз, когда та пыталась подать голос на задворках сознания, — заключалась в том, что он хотел познакомить Илью с родителями по той же причине, что и любой другой человек: он любил его и хотел, чтобы они тоже его полюбили.

Вот только Илья не был его парнем. И даже будь он им, и Шейн представил бы его соответствующим образом, мать с отцом оказались бы в замешательстве. Во-первых, он якобы ненавидел Илью Розанова. И они тоже ненавидели Илью Розанова. И во всем чертовом хоккейном мире считали, что Шейн Холландер ненавидел Илью Розанова. Поэтому весь этот сценарий о гипотетических событиях на церемонии вручения наград НХЛ являлся совершенно несбыточным.

Самым большим кошмаром представлялось Шейну то, что их с Ильей каким-то образом застукают вместе. Папарацци или еще кто-нибудь. И тогда об этом узнает весь мир, но что еще важнее — узнают его родители. Узнают, что их сын — гей, и предается своим гейским утехам не с кем-нибудь, а с самим Ильей Розановым.

Ильей Розановым, который в этот момент сидел напротив Шейна за столом и уплетал еду, которую тот для него приготовил. На уголке губ у него была горчица.

Отбрось Шейн все сложности их отношений — соперничество, амбиции обоих, тот факт, что Илья временами вел себя, как засранец, — он мог бы даже гордиться. Этот мужчина был реально горяч. Шейн, без сомнения, сорвал джекпот.

В то утро он проснулся рано, потому что не закрыл жалюзи накануне вечером. Солнечный свет струился в комнату, освещая белые простыни и красивого мужчину, завернувшегося в них. Пока тот еще спал, Шейн воспользовался моментом. Илья лежал на спине, закинув руку за голову. Шейн провел кончиком пальца по его ладони, поднялся к мощному бицепсу. Он просто не мог удержаться. Утренний свет делал все вокруг прекрасным, а Шейн был влюблен, поэтому невесомо поцеловал запястье Ильи и склонился над его лицом.

Илья открыл глаза, Шейн успел заметить его удивление, прежде чем то сменилось застенчивой улыбкой.

Это было идеальное утро.

Которое перетекло в столь же идеальный день. Они весьма активно потренировались в тренажерном зале Шейна, потом понежились у бассейна, после чего отправились в лодочный гараж. Шейн предложил покататься на каяках, но эта идея сразу же отпала, стоило Илье заметить гидроциклы. Остаток дня они провели, гоняя по озеру, смеясь и обливая друг друга водой. Илья выглядел по-настоящему счастливым, управляя скоростным девайсом.

Впрочем, Шейн осчастливил его и позже, прижав к стене гаража, когда они, сняв плавательные шорты, взялись за члены друг друга...

Действительно хороший день.

И вот они поглощали бургеры, которые Шейн приготовил просто великолепно, пили пиво на деревянном настиле у берега в лучах заходящего солнца. Это было воплощением всего, чего он когда-либо хотел. Он представлял себе, как будет проводить каждое лето вместе с Ильей в этом коттедже. После завершения карьеры он планировал полностью переехать сюда. Понравится ли Илье жить здесь, когда...

Какого черта, Холландер? Ты не слишком замечтался?

Но именно такие мысли занимали его голову в эти дни: Илья познакомится с его родителями, Илья проведет с ним лето, Илья разделит с ним дом.

Шейн отдал бы все на свете, чтобы вернуться к простоте первых месяцев их знакомства, когда все, что его терзало, сводилось к непонятному желанию ощутить во рту член Ильи.

Семь лет им это сходило с рук. Должна же была удача когда-нибудь изменить им, так?

***

Илья уставился на огонь, не представляя, чем именно еще заняться. Похоже, только и оставалось наслаждаться созерцанием костра: тот горел, а он на него смотрел.

Костер, разумеется, был идеей Шейна. Илья мог бы придумать, чем наполнить их вечер наедине кроме наблюдения, как поленья превращались в золу, но Шейн чертовски радовался и этому.

Тем не менее ночь выдалась прекрасной — легкая прохлада воздуха, тепло костра, и Шейн, прижимавшийся к Илье на маленькой деревянной скамейке.

Вполне себе приятно.

— Как твоя голова? — спросил Илья.

Днем Шейн жаловался на головную боль. Он сказал, что это обычное явление после травмы.

— О, уже лучше. Спасибо.

Это была хорошая новость, потому что Илья очень хотел заняться сексом позже.

Телефон Шейна внезапно засветился, экран казался поразительно ярким в окружающей темноте. И почти так же ярко вспыхнуло его лицо, когда он взглянул на экран.

— Что? — не удержавшись, спросил Илья.

— А, — рассеянно ответил Шейн, набирая что-то на клавиатуре. — Ничего. Просто сообщение от Роуз.

Илья фыркнул. Роуз.

— Что нужно Роуз?

— Она просто беспокоится. Она... Эй! Ты же не ревнуешь?

— Нет, — это была наименее убедительная ложь за всю историю человечества.

— Илья. Я гей.

— Недостаточно гей, раз трахал Роуз Лэндри.

Шейн отложил телефон и в упор посмотрел на него.

— Боже мой. Я переспал с ней всего пару раз, и оба раза были катастрофой. Поверь мне, она не стремится повторить.

Илья сдержал улыбку.

— Катастрофой?

— Я не собираюсь рассказывать тебе подробности, так что заткнись, — проворчал Шейн.

Он в сотый раз пошевелил кочергой поленья. Илья сомневался, что от этого была хоть какая-то польза, но Шейну, похоже, нравилось это делать.

Они сидели в крошечном ореоле света посреди полной темноты. Присутствовало в этом что-то жутковатое. Тишину нарушали лишь потрескивание костра, редкие всплески воды в озере и...

Блядь, волк. Раздался гребаный волчий вой.

— Что это, блядь, было? — Илья не мог скрыть ужаса в своем голосе.

Но кого, блядь, волновало, что их окружали голодные волки?!

Шейн рассмеялся.

— Это гагара.

— Что? (loon — гагара, на слэнге также означает псих, сумасшедший — прим. пер.)

— Гагара! — Шейн уже во всю хохотал. — Это птица. Типа утки. Боже мой, ты подумал, что это волк!

— Какая, нахуй, птица издает такие звуки?

— Гагара! — повторил Шейн.

Он почти бился в истерике. Илья хотел толкнуть его в костер.

— Да пошел ты со своей гагарой! — возмутился Илья. — Тупая канадская птица-волк.

Шейн поднял на него глаза, продолжая смеяться. Казалось, все его лицо излучало веселье: глаза, нос, веснушки. Илье захотелось достать пару углей из костра и вставить себе вместо глаз — он просто не мог смотреть на это очаровательное, счастливое лицо.

— Слушай, — сказал Шейн. Он сложил ладони рупором, поднес их ко рту и...

Издал волчье-птичий звук.

Ни один человек не должен был уметь издавать такие звуки.

— Так ты и по-птичьи тоже говоришь? — резко спросил Илья.

Шейн снова расхохотался и толкнул его. Илья изо всех сил старался сдержаться, но тоже разразился смехом.

— Я свободно говорю на птичьем. Без акцента! — выдохнул Шейн.

— Я тебя, блядь, ненавижу.

Шейн прислонился к нему.

— Нет, не ненавидишь.

Илья вздохнул. Нет. Конечно, не ненавидел.

Он взял банку колы с деревянного столика перед скамейкой и сделал глоток. Затем передал Шейну его имбирный эль.

Довольно долго они сидели в комфортном молчании.

— Ты общаешься со своей семьей в России?

Вопрос ничто не предвещало, следовательно Шейн о чем-то задумался. И, скорее всего, на самом деле хотел задать вовсе не этот вопрос.

— Нет. Там остался только брат. И он мудак.

— А. Точно. — Снова повисла тишина. — Мне жаль, — сказал Шейн непонятно к чему.

— Что?

— Твоя семья… мои родители такие замечательные. Я просто... хотел бы, чтобы у тебя тоже так было.

Илья пожал плечами.

— Моя мама тоже была замечательной.

Он знал, что не должен был этого говорить, это могло привести только к...

— От чего она умерла?

Прошло почти четырнадцать лет, но у Ильи все равно образовался комок в горле.

— Несчастный случай, — сардонически ответил он.

Потому, что именно это всем отвечал его отец. И то же самое было строго-настрого приказано отвечать Илье, хотя даже в свои двенадцать лет он прекрасно понимал, что это неправда. С ней произошел несчастный случай, Илья. Ты понял?

— Несчастный случай? — Шейн коснулся его руки, несильно сжав ее через ткань толстовки.

— Да, — подтвердил Илья с натянутой, лишенной юмора улыбкой. — Она случайно проглотила целый флакон таблеток. Упс.

Он почувствовал, как напрягся Шейн. Без сомнения, тот не мог даже представить себе подобного. Шейн вырос в своей идеальной маленькой семье.

— Илья, — мягко сказал он. — Мне так жаль. — Илья поджал губы и покачал головой. Огонь вдруг стал выглядеть очень размытым. — Сколько тебе было лет?

— Двенадцать. — И тут с языка Ильи каким-то образом сорвалось откровение, которым он никогда ни с кем не делился. — Это я ее нашел... — Его голос оборвался на последнем слове, Шейн поднялся на ноги, увлекая его за собой. Он обнял его и крепко прижал к себе, позволив уткнуться лицом в плечо. — Я не хочу, чтобы ты подумал, что она была слабой, — сказал Илья. — Она не была. Она была... удивительной. Но она была такой грустной. И мой отец был так жесток с ней и...

Илья не плакал. Нет. Он быстро вытер глаза, убирая влагу, и просто вдохнул запах Шейна. От того пахло древесным дымом, потому что все вокруг пропахло древесным дымом. Илье захотелось курить.

Но по большей части он хотел просто прижимать Шейна к себе в этом месте, где их никто никогда не найдет. Хотел стоять в свете костра под тысячами звезд, ощущать его пальцы, гладящие по волосам, и не думать ни о своем ужасном отце, ни о своей замечательной, безысходно печальной матери. Он не хотел думать ни о хоккее, ни о соперничестве, ни о том, что будет, когда эти две недели закончатся.

— Ты такой сильный, — прошептал Шейн ему на ухо. И поцеловал в висок. — Ты невероятный. Я…

Илья затаил дыхание.

Внезапно над их головами раздался вопль еще одной ебучей гагары, отчего оба они буквально слетели с катушек. Они продолжали обниматься, сотрясаясь от смеха. Смеяться после всех этих откровений оказалось удивительным облегчением.

Они снова сели, на этот раз Шейн прижался к Илье, закинув ноги на скамейку. Тот обхватил его за плечи и поцеловал в макушку.

— Есть еще дрова для костра? — спросил Илья.

— Да. Много.

— Отлично.

следующая глава →

к содержанию →