Глава 4
И Мён не интересовался глобальными событиями. У него просто не было на это ни времени, ни сил — реальность навалилась тяжёлым бременем.
Этот период оказался особенно жестоким по отношению к нему. Отец болел уже десятый год, а мать, которая много лет одна тянула семью, ухаживая за мужем и работая без отдыха, в итоге тоже слегла. Теперь И Мён стал главой семьи.
Дом им больше не принадлежал — давно был продан, чтобы покрыть медицинские расходы. О накоплениях и речи не шло — у них не было ничего, кроме долгов. Отец не шёл на поправку, и деньги утекали, словно песок сквозь пальцы, на поддержание его жизни.
Мать, даже находясь в больничной палате, беспокоилась за сына, на плечи которого легла вся тяжесть их бед.
— Я ведь скоро закончу школу. Смогу работать больше. Обещаю, буду много зарабатывать.
Незадолго до выпуска из школы И Мён подал заявление на досрочное трудоустройство и увеличил количество подработок. К счастью, его крепкое тело выдерживало даже такую нагрузку — порой ему приходилось спать всего по два-три часа. Изнурительная усталость и хроническое недосыпание стали нормой, а разговоры об альфах и омегах казались чем-то далёким, не имеющим к нему никакого отношения.
Спустя некоторое время в больнице ему предложили опробовать новый препарат.
«Если я соглашусь, отец поправится?»
Последний раз они разговаривали три года назад. Каждый раз, глядя на неподвижное тело, И Мёна охватывала такая глубокая безысходность, что её невозможно было выразить словами.
Он хотел лишь одного — чтобы отец ответил. Пусть всего один раз. Пусть скажет хоть слово.
Но прогноз, данный врачом, звучал неутешительно. Единственное, что было возможно, — немного продлить его жизнь с помощью терапии. Вместо надежды нарастала удушающая пустота.
«Чем дольше он живёт, тем больше долгов».
Подумав об этом, И Мён почувствовал отвращение к самому себе. Но даже на слёзы не было сил. Внутри всё было изранено, изодрано в клочья, а он сам — словно пустая оболочка.
Так прошло ещё несколько лет.
Занимаясь любыми подработками, И Мён незаметно для себя достиг двадцатичетырёхлетия. Порой ему казалось, что выплачивать долги — всё равно что лить воду в бездонную бочку, но он прогонял эти мысли и просто продолжал работать.
Мир за это время изменился. В исторические моменты такое неизбежно. Даже он, не интересовавшийся вопросами альф и омег, время от времени сталкивался с этими переменами. Например, в анкетах при приёме на работу появилась новая графа — «вторичный пол».
И Мён всегда смотрел на неё некоторое время, а затем ставил галочку напротив «не относится».
Честно говоря, он не верил, что признание себя омегой хоть чем-то упростит его жизнь. И, как оказалось, был в этом прав. Более того, после того как общество осознало существование альф и омег, его повседневность стала лишь сложнее.
Например, так.
— И Мён, ты когда-нибудь видел их вживую?
— Кого?
— Омег.
И Мён безразлично взглянул на коллегу, а затем отвёл глаза и молча покачал головой.
— Разве не интересно? Ах да, мой друг недавно был в клубе и видел одну. Такая красивая девушка…
— Да, говорят, среди омег много красавиц.
— Ну так им же нужно привлекать альф.
От этих разговоров в горле пересохло. И Мён сделал вид, что ничего не слышит, и продолжил таскать коробки.
— Но кто это вообще проверял? Никакой статистики же нет.
— А если мужчина — омега, то какая разница, красив он или нет? Фу…
— Даже представить мерзко.
— Кстати, у меня есть знакомый, и он говорит, что много раз их видел.
— Кого?
— Омег. Но мужчин омег очень мало, так что…
— И Мён, ты куда?
— Я домой.
Слыша подобные разговоры, он неизменно ощущал неловкость. Возможно, это было вызвано тем, что предметом чужих праздных разговоров становилось именно то, что в детстве он поклялся хранить в секрете как священную тайну.
Альфы и омеги по-прежнему оставались чем-то необычным, объектом любопытства. Но И Мён хотел лишь одного — спокойной, незаметной жизни. Он никогда не стремился выделяться и конечно не желал становиться изгоем.
Щель значительно усложнила его жизнь, вынуждая отказываться от многого. Она превратила его в изолированного человека, даже в те моменты, когда ему отчаянно хотелось найти опору в ком-то.
Кому бы он мог это рассказать? Разве кто-то действительно поймёт, что он чувствовал в детстве, ещё не зная о своём вторичном поле? Эти шок и боль, заполнившие его мир, не вызовут ни сочувствия, ни поддержки — лишь пустые пересуды за спиной. Если он признает себя омегой, его будут разглядывать, словно обезьяну в зоопарке. В будущем ему придётся сталкиваться с препятствиями, о которых он даже не догадывается.
Поэтому он выбрал молчание.
И решил жить, как раньше — как обычный человек.
Одновременно с этим он понял, что все эти годы, с тех самых пятнадцати лет, когда его тело изменилось, он был прав, охраняя свою тайну так же ревностно, как собственную жизнь.
Когда И Мён открыл глаза, перед ним оказался незнакомый потолок.
Где-то рядом ветер шелестел в листве, доносились птичьи щебетания. Сквозь прищуренные глаза в поле зрения пробивался ослепительный солнечный свет.
— Почему ты не указал в анкете, что ты омега?
Голос пронзил уши, заставив его мгновенно прийти в себя.
Этот голос напомнил ему о вчерашнем унижении.
— Я не из тех, кто занимается дискриминацией.
Попытавшись резко сесть, И Мён тут же ощутил острую боль в горле. Каждый глоток сопровождался ощущением, будто воспалённые миндалины царапает наждачной бумагой.
— Угх…
К этому добавилась мучительная головная боль, словно кто-то ударил его молотком по вискам. За всю жизнь он не испытывал подобного похмелья. У него всегда был высокий порог переносимости алкоголя, но, что важнее, он никогда не позволял себе напиваться перед другими. Он слишком тщательно скрывал свою тайну, чтобы допустить подобную оплошность.
Очевидно, в алкоголь что-то подмешали.
И Мён молчаливо уставился на Хан Дживана, который стоял возле небольшого чайного столика.
При этом он отметил, что, к счастью, всё ещё был в одежде. Но — не в своей. Эта деталь вызвала у него тревожное предчувствие. Осознание того, что кто-то мог раздеть его без сознания и переодеть по своему усмотрению, накатило волной отвращения. Даже одна мысль о чужом прикосновении к телу, пока он был беззащитен, заставила его невольно содрогнуться.
— Говорят, эволюция — неотъемлемый закон природы. Те, кто отвергает новую ступень развития, на самом деле лишь цепляются за свою гордыню, неспособные признать неизбежное. Они мнят себя не частью природы, а её хозяевами, забывая, что никто не может стоять выше её законов.
«Что за чушь он несёт?»
И Мён проигнорировал его болтовню и отвёл взгляд. В тот же миг под высоким воротом свитера вспыхнула жгучая боль, заставив его стиснуть зубы и нахмуриться. Очевидно, его переодели, чтобы скрыть синяки, но плотная ткань лишь усиливала удушающее ощущение, напоминая о событиях прошлой ночи.
— Лично я, напротив, склонен восхищаться природой. Она заставляет нас смиряться перед её величием…
Голос Хан Дживана звучал каким-то воодушевлённым. Но И Мён уже перестал слушать его бессвязные разглагольствования. Сейчас его заботило только одно — как быстрее выбраться отсюда.
Судя по всему, это была спальня Хан Дживана. Вид за окном напоминал тот, что открывался из гостевого корпуса.
Сам факт того, что он оказался в его спальне, был неприятен, но ещё более жутким было её убранство. Спальня мужчины, который вероломно нападает на людей, душит их и получает от этого удовольствие, выглядела пугающе стерильной. Безупречно выглаженные льняные простыни, идеально ровно разложенные подушки — всё это напоминало роскошный гостиничный номер.
А сейчас этот человек, как ни в чём не бывало, пил чай рядом с ним.
Вся эта ситуация вызывала у И Мёна отвращение и острый диссонанс.
— Мне всегда было интересно встретить омегу, но найти оказалось не так-то просто. А тут вдруг ты сам пришёл ко мне в руки.
— …
— Это называется судьба, не так ли?
Хан Дживан приблизился и протянул ему чашку.
И Мён не ответил, лишь холодно посмотрел на него.
— Пей. Это хороший чай.
— …
— В горле не пересохло? Наверняка хочешь пить…я оставлю здесь.
Хан Дживан насвистывал себе под нос, разворачиваясь спиной. И Мён задумался о том, насколько сильно раздражало это беспечное поведение и как нестерпимо хотелось выбить чашку из его руки…и о причине, по которой он не осмелился этого сделать.
К несчастью, боль, однажды пережитая, въедается в память, запечатываясь в теле наподобие застарелого шрама. Стоило Хан Дживану получить удар по лицу, как в следующую же секунду его пальцы сомкнулись на чужом горле. Эта мысль стянула грудь ледяным обручем, напоминая И Мёну, что любая импульсивность могла обернуться последствиями, которые невозможно было предугадать.
— Искусство или что угодно — ценность вещей растёт, если ими владеет тот, кто способен оценить по достоинству.
— …
— Если учесть твою внешность и тот факт, что ты омега, тебе можно было бы платить вдвое больше…
Глядя на расслабленную спину Хан Дживана, И Мён испытывал сожаление о своём выборе, сделанном когда-то из-за денег.
Тогда ему казалось, что невероятно повезло устроиться на такую работу. Ведь по сравнению с тяжёлым физическим трудом или бесконечной чередой подработок это было огромным шагом вперёд. Он отправил резюме в первую очередь потому, что не требовались ни образование, ни военный билет, ни какие-либо другие документы. Думал, что это просто ошибка в вакансии…но всё равно отправил резюме, ведь сумма была слишком привлекательной.
Зарплата несоизмеримо превосходила всё, что он когда-либо зарабатывал. Он верил, что эти деньги помогут ему решить множество проблем.
Поэтому, когда ему позвонили из приёмной Хан Дживана и сообщили, что он прошёл отбор, И Мён тут же поспешил достать приличную одежду.
Тот тёмно-серый пиджак, который он с трудом достал в тот день, не сочетался с брюками, но ни секретарь, ни сам Хан Дживан даже не обратили на это внимания. Их интересовало не то, как он одет, а лишь его лицо и тело.
Тогда ему и следовало заподозрить неладное.
— Не делай такой вид, будто тебя обманули. Эта должность изначально была создана, чтобы я мог завести «друзей». Знаешь, у меня с этим проблемы…
«Друзья?! Ха!»
С насмешкой подумал И Мён.
Выяснилось, что должность охранника была лишь прикрытием — на самом деле здесь набирали тех, кто должен был развлекать Хан Дживана. Секретарь подбирал парней в его вкусе, а сам он, если находил их достаточно привлекательными, подсыпал что-то в алкоголь и делал с ними всё, что вздумается.
Понимая, насколько далеко может зайти человек, которому закон не писан, И Мён испытывал лишь презрение.
Он думал о том, в какой момент всё пошло не так. О вчерашнем вечере. Но правда была в том, что ошибкой было само решение отправить резюме. В тот самый момент, когда он был принят на работу, пути назад уже не существовало.
Вспоминая, как всю ночь он старался угодить начальнику, чтобы не испортить тому настроение, он чувствовал только горькую, давящую на грудь жалость к себе.
— Хён у меня, конечно, наивный. Кто бы стал платить такие деньги за столь никчёмный опыт? Когда зарплата выглядит слишком заманчиво, стоит задуматься. Не существует лёгких денег.
Хан Дживан беззаботно рассмеялся.
— Найти подходящих людей непросто, знаешь ли. Пока что никто не продержался дольше трёх месяцев.
И это было очевидно. Кто в здравом уме согласился бы оставаться в месте, где вместо работы тебя используют как игрушку? Даже три месяца — слишком долгий срок. Как бы ни был кто-то отчаянно нуждающимся в деньгах, рано или поздно он бы сбежал.
— Знаешь, почему? Я слишком быстро теряю интерес.
— …
— Не веришь? Люди — существа жалкие. Сначала бешено сопротивляются, но как только им предложишь деньги, всё меняется. Стоит один раз продаться, и они понимают, что это проще, чем казалось. А уж когда я их правильно к этому подготавливаю…
Он ухмыльнулся.
— Потом они сами готовы расстаться с телом за новую машину или брендовую вещь. За какие-то несколько миллионов.
Его голос звучал ровно и холодно.
— Ты, кажется, до сих пор не веришь. А таких людей, знаешь ли, полно.
— …
— Меня такое отталкивает. Так что, хён, не будь таким, ладно?
Хан Дживан развернулся, оставив без ответа взгляд, устремлённый до этого ему в спину. И Мён продолжал смотреть на него с привычной отстранённостью.
Когда Хан Дживан впервые его увидел, тот казался смирившимся с жизнью человеком, который просто плывёт по течению. Даже эта невозмутимость в глазах обладала какой-то необъяснимой притягательностью. Но сейчас выражение И Мёна, в котором смешались злость и бессилие, нравилось ему ещё больше.
Нет…само его существование вызывало у Хан Дживана дрожь от восторга. Особенно тело, скрытое под одеждой.
— Брось, не злись.
Проворковал он, прекрасно понимая, что И Мён не в настроении идти у него на поводу.
Когда они впервые встретились на собеседовании, он сразу обратил внимание на его скромный, небрежно подобранный костюм. Было очевидно: либо этот человек не заботится о своём внешнем виде, либо у него нет на это средств. И для Хан Дживана это было только плюсом. Если ему кто-то нравился, материальная нужда этого человека становилась дополнительным преимуществом.
— Давай встречаться?
На эти внезапные слова у И Мёна дрогнули брови. Он даже не ругался, но его выражение лица уже развлекало Хан Дживана. Сердце забилось быстрее.
— Я серьёзно…давай не будем просто развлекаться, а станем настоящими любовниками. Ты особенный. Вчера ты меня просто сразил. Сейчас мне кажется, что я готов ради тебя на всё.
— Всё равно…
Голос И Мёна звучал хрипло и надломленно. Он поморщился, осознав, насколько сильно пострадали его связки. Сделав усилие, он заговорил снова:
— Всё равно ты добьёшься этого. Делай, что хочешь.
— …
— Именно поэтому ты меня связал, да?
Он поднял запястья, показывая верёвки, которыми были плотно стянуты его руки. Всё это время они спокойно лежали на коленях. То же самое было и с ногами — его лодыжки были привязаны к ножке кровати.
Хан Дживан прищурился и усмехнулся.
— Почему ты вдруг начал говорить со мной так неформально?
И Мён отвернулся и тяжело выдохнул, явно не считая нужным давать объяснения.
Этот жест, его выражение лица — всё это вызывало у Хан Дживана наслаждение. Он даже провёл пальцами по левой стороне груди, где отдавалась тупая, ноющая боль. И Мён действовал на него слишком сильно. Казалось, будто он специально ведёт себя именно так, как ему нравится.
— Я уйду. Ты мне больше не начальник.
— А деньги тебе не нужны?
— Не нужны. Мне безразлично, получу я недельную оплату или нет…
— Недельную оплату? Не обижай меня. Я всегда честно оплачиваю любой труд…
— …
— За вчерашнее — дам пять миллионов.
* ≈ Триста тысяч рублей.
Хан Дживан протянул руку и коснулся его шеи. Мышцы под пальцами мгновенно напряглись. По коже И Мёна пробежали мурашки.
— Щедро, не находишь? Тем более я даже не получил удовольствие. А вот ты…
Вероятно, он вспоминал, как довёл его до оргазма удушением и одними лишь пальцами. Эта картина вспыхнула в памяти, мгновенно разжигая возбуждение. Хан Дживан едва сдерживал накатывающую жажду, представляя, как вновь заставит его испытать то же самое.
— Где ты ещё найдёшь такую работу?
— …
Он понимал, что не найдёт. Это невозможно.
Стоило Хан Дживану углубиться в прошлое И Мёна, как его догадки полностью подтвердились — огромные долги.
— Если развлечёшь меня как следует, я закрою все твои долги в один миг. Подумай хорошенько: это не такая уж плохая сделка. Просто будь со мной, пока я не потеряю к тебе интерес.
И Мён отвернулся и молчал, но сжатая челюсть выдавала его внутреннюю борьбу. Конечно, это задевало его гордость. Его бесило осознание того, что он не может просто отказаться от этих денег.
Хан Дживан прекрасно знал, какую сумму тот задолжал. Семьсот миллионов вон. Для него это были копейки, но для И Мёна — сумма, способная полностью изменить его жизнь.
* ≈ Сорок два миллиона рублей.
— Идти на такое кажется мерзким, да? Многие так говорят.
— …
— Тогда давай встречаться.
На лице И Мёна промелькнуло нескрываемое отвращение, но он быстро взял себя в руки.
Глаза Хан Дживана сверкнули.
Сейчас он колебался, разрываясь между жалким, нищенским благородством и покорностью, которая могла избавить его от долгов.
Но сам факт того, что он всерьёз взвешивал этот выбор, означал лишь одно — его моральные принципы уже начали рушиться под тяжестью денег.
Хан Дживан это знал. Он подошёл к нему. Пальцы скользнули по губам И Мёна. Даже когда он позволял прикасаться к себе, то упрямо смотрел прямо перед собой, не реагируя.
Хан Дживан тихо засмеялся.
Ему до безумия нравилось держать в руках все козыри и наблюдать, как загнанный в угол человек тщетно пытается найти выход.
— Я всегда щедро одариваю своих партнёров.
— Я понял. Хорошо.
Хан Дживан склонил голову и встретился с его упрямым, уставившимся в одну точку взглядом.
— «Пока не надоешь» — слишком размытая формулировка. Назови конкретный срок.
Он всё-таки решил продать свою мораль за деньги.
Но почему-то, несмотря на то, что это был именно тот ответ, который Хан Дживан ждал, в нём не было удовлетворения. Может, потому, что победа досталась ему слишком легко?
— Срок?
Хан Дживан раздражённо цокнул языком.
И Мён бросил на него недовольный взгляд.
Его это только разозлило. Скрестив руки на груди, он холодно усмехнулся:
— Кажется, ты что-то напутал. Ты не в том положении, чтобы ставить мне условия. Не смей мне указывать. Это раздражает.
— Тогда на что я должен опираться в этой сделке? Не веди себя так…угх!
— Хён, знаешь…
— …
— Изнасилование…не совсем то, что мне нравится.
Тихий шёпот, скользнувший по его уху, заставил И Мёна застыть. Казалось, его шея напряглась до предела, превращаясь в окаменелый ствол дерева.
Хан Дживан, наслаждаясь предвкушением, представлял, насколько восхитительно будет изучать каждый сантиметр его тела. С этой мыслью он лениво опустил голову ему на плечо.
— Если говорить о моих предпочтениях… мне больше нравится, когда преклоняются и жаждут.
В глазах И Мёна, в которых до этого смешивались злость и бессилие, теперь начали проступать страх и растерянность. Жалкое зрелище — он даже не знал, как реагировать, впервые столкнувшись с извращённым хищником.
Но это не имело значения. Отныне всё, что оставалось И Мёну, — беспомощно следовать за его желаниями.
— Знаешь, что я больше всего презираю? Тех, кто не способен обращаться с ценными вещами. Красивое тело — не исключение. Если сразу обращаться с ним, как с дешёвым товаром, какой в этом смысл?
Это было чистой правдой. И Мён идеально соответствовал эстетическим предпочтениям Хан Дживана. А тот факт, что он был омегой, лишь разжигал его интерес. Он хотел его настолько сильно, что ныли яички.
Но столь редким и изысканным экспонатом хотелось наслаждаться неторопливо.
— Знаешь, для меня…твоё тело — словно произведение искусства. Его хочется бережно хранить и тщательно изучать. Понимаешь?
Хан Дживан произнёс это, одновременно скользнув рукой к бедру И Мёна. Даже этот едва уловимый жест заставил того невольно напрячься.
— Так что, не сопротивляйся, ладно?
Сказав это, Хан Дживан плавно направился вниз, опускаясь на колени у изножья кровати. Он слегка приподнял брючину И Мёна и обхватил его тонкую лодыжку. Выступающая косточка, натянувшееся от напряжения сухожилие — всё это выдавало его сдержанное сопротивление.
— В первый раз я буду осторожен.
Затем он опустил голову и коснулся губами его ступни.
И Мён смотрел на него с выражением чистого ужаса, словно перед ним был настоящий безумец.
И именно этот взгляд доставлял Хан Дживану особое удовольствие.
Перейти к 5 главе.
Вернуться на канал.
Поддержать: boosty