Глава 39
[Скину адрес, жду к семи. Слышала, ты живёшь с этим омегой. Не придёшь — сама к вам заявлюсь.]
По пути домой мне пришло сообщение от матери, и в его тоне безошибочно угадывалось давление, даже шантаж. Видимо, сказывался накопительный эффект от того, что я всё это время игнорировал её просьбы заехать. В целом она женщина покладистая, но если вцепится в идею, то ни за что не отпустит. Такая уж проклятая наследственность у нашей семьи.
Я посмотрел на часы.
17:30.
Из-за недомогания я сегодня раньше обычного ушёл с работы, но, похоже, теперь придётся внести в расписание ещё один нежеланный пункт. Проигнорировать можно было бы, если бы не упоминание Сухи.
Будь это просто очередное «жду встречи» — я бы отмахнулся. Но стоило матери упомянуть Суху, и отступать стало нельзя. В конце концов, я и не избегал её сознательно. Просто раньше у меня не хватало ни сил, ни времени на подобные встречи. А сейчас — и силы есть, и время.
Я велел водителю изменить маршрут. Он не задал ни единого вопроса — понимал, что если я не объясняю причин, значит, знать о них ему ни к чему. Я всегда окружал себя такими людьми — сообразительными и молчаливыми. Это удобно.
Сдержанно кивнув, водитель уверенно развернул машину и направил её к новому пункту назначения.
Я отбросил телефон и откинулся на спинку сиденья. Последние дни тело будто лихорадило, и к сегодняшнему вечеру это состояние достигло своего пика. Это было не столько болезненно, сколько противно. Потому что жар — навязанный, вынужденный.
Жар гона.
— Пришёл, значит.
Как только я открыл раздвижную дверь, мать, сидящая с идеально выпрямленной спиной, подняла на меня взгляд. В её слегка изогнутой улыбке читалась радость, а в строгом взгляде — укор.
Я снял пальто и повесил на спинку ближайшего кресла.
— Давайте покороче.
Следом ослабил узел галстука, расстегнул верхние пуговицы рубашки и сел. Сразу же посыпалась тирада.
— Когда сказали, что отец при смерти — ни звука от тебя. А стоит только про твоего любовничка заикнуться — сломя голову примчался!
— Потому что я знал, что отец не умрёт.
— На этот раз всё действительно серьёзно.
Прошлой зимой отец перенёс экстренную операцию из-за кровоизлияния в мозг. Только своевременное вмешательство спасло ему жизнь, но последствия были тяжёлыми. Хотя послеоперационный паралич постепенно отступал, приступы удушья случались довольно часто. С таким состоянием смерть — вопрос времени.
Он всегда был не по возрасту крепок. И сам, и окружающие следили за его здоровьем с почти религиозным рвением — будто ему суждено жить вечно. И в том, что его тело вдруг дало такую трещину, немалая заслуга лежала на мне.
— Вы ведь и сами знаете, что он не из тех, кто легко сдаётся. Раз не на смертном одре, то мне незачем его видеть.
Оказавшись у самой черты, старик не сдавался. Да, он стал чуть мягче, но его алчность всё так же полыхала. Он готов цепляться за жизнь до тех пор, пока не добьётся, чтобы его тело упокоилось в усыпальнице World Tower.
Проблема в том, что я не собирался исполнять его мечту.
Он будет похоронен, так и не добившись желаемого. Умрёт, измученный своей же жаждой власти. Это именно то, что я для него уготовил.
То же самое и с Чу Хэён. Даже вернув И Суху, я оставил ей компанию не просто так.
Если она всерьёз полагает, что я остановлюсь на разрушении её репутации и отъёме всего нажитого — она глубоко заблуждается. Я не просто возвращаю долг — я взыскиваю с процентами. Именно так я отплачу за то, во что меня превратили.
— Ты же его сын! Как ты можешь? Отец лежит в таком плачевном состоянии, а ты не удосужился его навестить. Ты хоть представляешь, сколько всего он для тебя сделал? Это уже не просто неблагодарность — это позор. Да об этом в газетах писать можно.
Я лишь усмехнулся, не удостоив её ответом.
Мать, никогда особенно не интересовавшаяся делами компании, понятия не имела, какая война велась между мной и стариком. Равно как и о происхождении И Сухи она ничего не знала. Для неё он был не более чем мой сожитель, и вообразить что-либо иное она просто не способна.
По этой же причине, если бы вдруг она узнала, кто такой И Суха на самом деле, точно бы не осталась равнодушной. Примчавшись домой, схватила бы его за руки и рыдала, умоляя оставить меня. В отличие от отца или Чу Хэён, она не опустилась бы до подлости.
В её системе ценностей причинять вред человеку — это всегда неправильно. Таковы её убеждения. И если бы она узнала, что отец пытался сломать И Суху, чтобы использовать его как мою слабость, или что Хэён упрятала собственного ребёнка в психиатрическую клинику, ей стало бы дурно. Так же, как и от того, что я, зная всё это, взял под контроль компанию и использовал её как рычаг давления в отместку.
— Я ещё понимаю Хэён и Хэмён…но ты, Хэвон, ты-то не должен так поступать. Председатель ведь тебя больше всех любил. Благодаря ему мы так хорошо зажили. Даже если ты не можешь быть благодарным, откуда такая жестокость?
Я не единственный, кто игнорирует больного отца.
Чу Хэён, всегда его ненавидевшая, а также Хэмён с женой, узнав, что он передал мне все свои акции, давно оборвали с ним связь. Для меня это была закономерная расплата, но матери, вероятно, жалко мужа, отвергнутого собственными детьми.
— Почему ты молчишь? Ты вообще меня слушаешь?
— Слушаю. Продолжайте. Кажется, вы ещё не всё сказали.
— Ах…
Она тяжело выдохнула.
— Он всё тебя ждёт. Видно, болезнь его сильно подкосила — таким мягким я его давно не видела. Раньше бы ни за что не признался, а теперь то и дело говорит, что хочет тебя увидеть. Пожалуйста, навести его. Просто покажись ему.
Всё её долгое ворчание, в конце концов, свелось к искренней просьбе. Но кто бы её ни произносил — такие уговоры на меня не действуют. В том числе, если они исходят от моей матери.
Я спокойно вытер руки влажной салфеткой и ответил ровным голосом:
— Увы, я не настолько свободен, чтобы ездить по больным.
— Обязательно всё говорить с таким холодом?
— На похороны приеду.
Едва смягчившееся выражение её лица снова стало колючим.
— Невыносимый!
Но и упрёки не производили на меня впечатления.
— Самый подлый из всех.
Я вяло приподнял бровь, как бы соглашаясь.
Она не ошиблась. Для всех, кроме И Сухи, я подонок.
Так что это звучало справедливо.
— Как можно такое говорить? На похороны?! Уму непостижимо! Я тебя родила, выносила, вырастила, а ты…такие слова…у меня сердце от боли сжимается.
— Меня скорее удивляет, что у вас ещё остались ко мне тёплые чувства. Может, самое время окончательно избавиться от них?
— Чу Хэвон!
Сорвалась она.
Впрочем, максимум, на что она была способна в гневе, — это кричать с надрывом. Громкий голос — вот и всё её оружие.
Как и следовало ожидать, женщина, сжав кулаки, дрожала от ярости, не отрывая от меня взгляда, а в её глазах проступили слёзы. Внезапно обмякнув, она тяжело осела на месте, достала из сумочки платок и принялась вытирать мокрые щёки.
Я смотрел на это с полным равнодушием.
— Да, забыла…совсем забыла, каким ты можешь быть жестоким. Каким ты стал.
Но у меня не было к ней ни обиды, ни жалости. Я жил без лишений, и её любовь тоже входила в этот список. Мать действительно вложила в моё воспитание немало заботы. За это я всегда относился к ней с уважением — по крайней мере, до недавнего времени.
Но стоило ей попытаться использовать имя И Сухи, пусть даже ради манипуляции, и всё изменилось. Я слишком чутко реагирую на всё, что связано с ним. Любая попытка задеть его — для меня красная тряпка. И родная мать не являлась исключением.
— Раз уж вспомнили, тогда зарубите себе на носу: И Суху в разговор не впутывайте. Только тогда я продолжу быть с вами вежлив.
— Суху? Ты о том, с кем живёшь?
Только теперь она, похоже, поняла, почему я так холоден, и с досадой в голосе попыталась оправдаться:
— Ты хочешь сказать, ты так со мной разговариваешь только потому, что я его имя упомянула? Но ты же сам перестал выходить на связь!
— Я здесь только ради одного — предупредить. Если ещё раз попытаетесь использовать И Суху, чтобы управлять мной, я не промолчу.
— Хэвон…
— Не нужно оправдываться. Просто запомните. Я ясно выразился: не переступайте черту.
— Ты изменился.
Выдохнула она, дрогнув.
— Я знала, что ты холоден, но не думала, что до такой степени…
Изменился. Это то, что И Суха тоже говорит иногда. И я не спорю — всё так. И продолжаю меняться.
В основе этих перемен — поражения и потери. Унижения, которые я пережил от отца и Чу Хэён, годы, потраченные впустую.
Чтобы отомстить и чтобы всё не повторилось, мне нужно было стать сильнее. Получить власть — ту, что позволяет сокрушать всё на своём пути и брать то, что нужно. Ради этой власти я стал подлым, а чтобы удержать её — безжалостным.
— Хватит сожалений. Итак, ваш ответ?
— Хорошо. Я поняла.
Похоже, моя решимость наконец дошла до неё. Голос матери стал нежнее. Но на этом она не остановилась, а умоляющим тоном продолжила:
— Но это одно, а другое…я всё равно хочу хотя бы раз увидеть Суху. Мой сын, который всегда терпеть не мог омег, вдруг души не чает в одном из них. Разве матери не любопытно? Да и внук…ему уже пять, а я до сих пор даже в глаза его не видела. Ты обязан меня познакомить. Хоть однажды.
— Как-нибудь потом.
Когда-нибудь эта встреча состоится. Но пока не время.
— Когда «потом»? То есть если подожду, ты мне его покажешь…до того, как я умру?
— Если не сделаете ничего глупого.
— Глупого? Думаешь, я стану измываться над ним, как злобная свекровь?
Характер матери не такой. Не наглый. Да и Суха не из тех, кто станет безмолвно терпеть. Хоть внешне он может казаться хрупким и слабым, в нём немало внутренней жёсткости. Когда его ранят, он не плачет и не замыкается в себе, а игнорирует обидчика или отвечает по-своему. Проблема в том, что этот «свой способ» саморазрушителен. Из-за хронических психических расстройств это проявляется не сразу, но по натуре он скорее дерзкий, чем покорный.
— Ты же знаешь, я не из таких. Да я бы и не посмела. И мыслей таких нет.
— Я знаю. Вы никогда бы не повели себя недостойно. Но дело не в этом. Просто сейчас не время.
Хотя Суха и пошёл на поправку, он всё ещё как ходячая мина. После той летней попытки самоубийства бредовые эпизоды, к счастью, больше не повторялись, но периоды глубокой депрессии всё равно случались. Поэтому расслабляться рано.
Я вижу, как он держит у виска невидимый пистолет. И не знаю, когда он решит нажать на курок. С И Сухой мне нужно быть максимально внимательным.
Поэтому не спешу устраивать встречу с матерью. Я до сих пор не уверен, как её появление может на него повлиять. Нужно выждать.
— Ну, хорошо. Что поделать. Придётся ждать.
Она, как никто, понимала: упрямиться — дело бесполезное. В итоге ей пришлось довольствоваться неопределённым обещанием и сделать шаг назад.
— Но, Хэвон…
Продолжила она, глядя на меня с осторожностью. Я сразу понял: сейчас последует что-то, что вполне возможно меня разозлить. И действительно.
— Знаешь, твой отец тоже очень хочет увидеть ребёнка…всё-таки это же его внук.
Я не сдержал смешка.
Внука ему, значит, захотелось. Если бы не давний поступок Чу Хэён, он бы уложил Суху под нож и избавился от плода ещё в утробе. А теперь, когда сам на грани смерти, вдруг вспомнил о малыше? Какое лицемерие.
Впрочем, новость меня позабавила. Что ж…
— Тогда передайте: познакомлю его с внуком у могилы.
Пусть мучается от ещё одной несбыточной мечты.
Когда мы вышли из ресторана, уже стемнело. Я взглянул на часы.
19:10.
Я заранее предупредил, так что Суха, скорее всего, не стал ждать меня и поел один. Мило. В последнее время он стал лучше следить за питанием. Аппетит тоже вырос. Всё изменилось, с тех пор как они с Сухёном начали жить вместе. Вопреки моим опасениям, мальчик оказал на него удивительно благоприятное влияние.
— Домой?
Спросил водитель, как только я сел в машину.
Я кивнул.
Стоило откинуться на спинку сиденья, как вновь дал о себе знать жар, о котором я напрочь забыл, пока разговаривал с матерью. Эта лихорадка не унималась даже после приёма таблеток.
Я открыл окно. В машину тут же ворвался прохладный ночной ветер. Он слегка отрезвил и успокоил.
Причина, по которой температура не спадала, очевидна.
Четыре дня назад я поехал на одну «вечеринку», куда меня пригласил друг, с головой ушедший в развитие своей франчайзинговой сети. Формально — это был праздник, но на деле попойка.
Квон Угён поднялся за счёт моих денег. Его франшиза держалась на плаву. Третье заведение должно открыться в крупном отеле Hills в Сеуле — событие для него, безусловно, важное.
Сеульский Hills — одна из двух гостиниц в стране, получивших статус пятизвёздочных и сумевших удержать его три года подряд.
Сейчас он принадлежит Sungjin. Раньше отель входил в активы компании Hanen, известной своими курортами, но из-за финансового кризиса им пришлось его продать.
Chu Han тоже интересовалась покупкой отеля — даже создали отдельную рабочую группу для оценки сделки. Но от идеи отказались. Доходы не окупали вложения.
Sungjin это, конечно, прекрасно понимали. Но купили отель не ради прибыли, а ради имиджа. Все знали, что он нужен им для отмывки репутации.
Отель активно развивал премиальную галерею бутиков, создавая дорогой образ. И это работало.
Именно тогда мой отец и положил глаз на строительство World Tower — хотел через него получить статус «лучшего в Азии» и вытянуть вверх акции Chu Han.
Hills выстроил бренд настолько успешно, что туда стремились попасть даже известные зарубежные рестораторы. Сам Квон Угён пытался этого добиться не раз — и получал отказ. Так что его радость после одобрения заявки вполне объяснима.
— Наш дорогой инвестор. Понимаю, вы заняты, но если заглянете — я устрою вам королевский приём.
Так он сказал мне.
Такие вечеринки у него случались каждый раз перед открытием новой точки. Он считал меня своим благодетелем и всегда стремился как-то отблагодарить. Обычно — выпивкой.
Посиделки с ним я не избегал. Пара бутылок виски, бессмысленные разговоры. Иногда это отвлекало.
Угён любил и что-то пожёстче, в прошлом мог и наркоту предложить, и женщин, но с тех пор как узнал про Суху, стал вести себя приличнее. Впрочем, и без Сухи я был не из тех, кто позволяет себе так опуститься. Так что в целом его застолья меня не тяготили.
Но та ночь оказалась не такой.
Перейти к 40 главе.
Вернуться на канал.
Поддержать: boosty