Глава 33
Малыш смотрел настороженно. Конечно, он меня не узнал. Я тоже когда-то смотрел на него точно так же.
— …
— …
А ещё через секунду — к нему подошла женщина, очевидно поняв, что тот не выходит из-за меня.
— Проснулся? Выходи, я тебе вкусности приготовлю. Хочешь суп из кукурузы или хлебушек в виде автобуса?
На её ласковое предложение ребёнок молча кивнул. Но стоял на месте. Не двигался. Женщина снова посмотрела на меня в явном замешательстве.
— Тогда, пока я на кухне, поиграй здесь, ладно? Вон дядя сидит — он друг папы.
Я дёрнулся. Не знал, как реагировать.
А ребёнок…
Он отреагировал.
Фраза «друг папы» подействовала как пароль.
— Папин друг? Моего папы?
— Ага, так и есть. Говорят, специально к тебе пришёл. И подарок принёс. Не поздороваешься?
— …
Он вышел в гостиную.
С каждым шагом, который он делал навстречу, моё сердце начинало биться сильнее.
Что я сейчас чувствую? Как я на него смотрю? Какое у меня лицо?
— Здра-а-аствуйте!
Он встал передо мной, сложил руки на животе, вежливо поклонился.
А я, как идиот, просто хлопал глазами.
Столько раз представлял, что скажу, когда его увижу. Прокручивал возможные слова, мысли, фразы.
А теперь — он стоит передо мной, а я ничего не могу выдавить.
Мальчик растерянно посмотрел на женщину, как бы прося помощи.
Она, кивая, указала ему на место:
— Садись вот сюда, ладно? Сейчас я быстро принесу что-нибудь вкусненькое. Сухёнчик подождёт спокойно, да?
Он кивнул, пошёл к указанному месту и сел.
Женщина, направляясь на кухню, коротко взглянула на меня — взгляд-намёк:
«Поговори с ним!»
Я занял место напротив.
Бежать поздно. Я остался.
— …
— …
Мы молчали, глядя друг на друга.
Он — с детским любопытством. Я — с тревогой и непониманием, как сделать шаг навстречу.
Неловкость становилась всё ощутимее.
Я злился на себя. За свою неуместную отстранённость.
В какой-то момент мне наконец вспомнился пакет — подарок от матери.
Уцепившись за это как за спасение, я заметался, ища его.
Он всё это время лежал у моих ног, но я, глупо крутясь, пытался найти его.
Наконец, я достал пакет, неуклюже вытащил из него книгу и протянул её мальчику.
Он широко распахнул глаза, но аккуратно взял её обеими руками.
— Спаси-и-ибо.
Ребёнок поклонился, а я опять не смог вымолвить ни слова. Только губами пошевелил.
Он открыл книгу, начал перелистывать страницы. Его лицо — просветлело. А я…не мог отвести глаз.
Вылитый Чу Хэвон.
Так похож, что казалось: я подглядываю за его детством сквозь сон.
Впрочем, даже не помня, кто он такой, я с первого взгляда понял — это его сын.
От меня ничего. Внешне, по крайней мере. Может, поэтому мне так трудно поверить, что я родил этого малыша, что он сидит передо мной, что это — наш сын.
Я ничего не чувствовал. Ни облегчения, ни ликования.
Он казался таким…чужим. Далёким. И всё же — поразительным.
Он оторвался от книги, посмотрел на меня — и будто уколол взглядом.
Я вздрогнул.
Он шевельнул губами, собираясь что-то сказать. Я затаил дыхание.
— Вы…правда папин друг?
Он заговорил первым.
Он — не я. Он, ребёнок, оказался смелее.
Я облизнул пересохшие губы. Хотел ответить. Но не мог.
Я не друг Чу Хэвона.
Но если сказать «нет» — кто я тогда?
Как мне объяснить ребёнку, кто я для него?
Сказать: «Я живу с твоим отцом?»
Или: «Я тот, кто тебя родил?»
Из любой ситуации, в том числе и из этой, проще всего выбраться, следуя по пути наименьшего сопротивления.
Сказать правду? Правда не всегда лучшее решение. Иногда правильнее — промолчать. Иногда — соврать.
Кажется, сейчас именно такой случай.
— Я…
Под взглядом ребёнка, полным нетерпеливого ожидания, я, наконец, выдавил из себя что-то.
Только начал говорить — и осёкся.
Слова не шли.
Я несколько раз открыл рот, но в итоге сам над собой усмехнулся.
Как же глупо я выглядел.
Мальчик вопросительно склонил голову, не понимая, что в этом смешного.
— Да.
После всех этих колебаний — ответ дался неожиданно легко.
Я просто кивнул.
Выбрал безопасную ложь.
Он всего лишь четырёхлетний ребёнок.
Я не знал, как объяснить ему, кто я такой. Не знал, с чего начать.
И, если честно, я боялся.
Боялся, как он отреагирует, если вдруг узнает правду.
Я не надеялся, что он обрадуется.
Скорее, наоборот — мог замкнуться.
Или испугаться. Как это происходит со мной прямо сейчас.
Я встретился с ним. Наконец-то. А чувствую только неловкость и тяжесть.
С чего бы ребёнку испытывать что-то иное?
Тем более — разве я выгляжу, как человек, который мог бы стать для него…кем-то хорошим?
Мужчина. Омега. Биологическая мать.
Всё это, вряд ли ему на пользу.
Может ему лучше без меня?
Нет!
Всё это — отговорки.
Суть в том, что я сбегаю.
Не потому что беспокоюсь за него.
А потому что мне страшно. Потому что мне трудно.
И я бегу.
— Вот как…
Он закивал.
Его лицо стало спокойнее. Взгляд — мягче.
Он, похоже, без лишних сомнений принял меня за папиного друга. Да и какие у него основания сомневаться? Он же ещё малыш.
Теперь он начал внимательно меня разглядывать.
Осторожность сменилась интересом.
Он прищурился, уставился в лицо, перебегая взглядом от глаз к носу, от носа к губам.
Его чёрные, как уголь, глаза — между вытянутыми, такими знакомыми веками.
Он смотрел на меня внимательно, доброжелательно.
И это не раздражало, а странным образом успокаивало.
— Интересный вы…
Спустя несколько мгновений ребёнок прошептал эту фразу.
Я не удержался и улыбнулся. Это то, что я сам подумал, когда впервые его увидел.
— Я тебе кажусь интересным?
Он надул губы, задумался, потом согласился.
— Почему?
Я спросил, не скрывая надежды.
А вдруг…вдруг он тоже что-то почувствовал?
Как я — когда сразу узнал в нём сына Чу Хэвона.
Он замялся. Сначала поёрзал на месте, а потом наконец прошептал:
— Потому что вы…папин друг.
Это не тот ответ, на который я надеялся.
Но он меня и не разочаровал.
Даже напротив. Почему-то стало приятно.
Удивительно приятно.
— Понимаю.
— А знаешь…ты для меня тоже очень интересный.
Он удивился.
Те же самые глаза, что у Хэвона, только в них — искреннее недоумение.
Я глядел на него как заворожённый.
— Потому что ты очень похож на своего папу. Вы с ним — как две капли воды. Потому и интересно.
— Я похож на него? На папу?
— Очень.
— Понятно…
Он улыбнулся. Живая, яркая улыбка.
Малыш болтал в воздухе коротенькими ножками. Щёки — круглые, как надутые шарики, чуть зарумянились.
Он старался не выдать себя, но, казалось, всё-таки рад похвале. И в этом — безошибочно ощущалась его симпатия к отцу.
— Тебе нравится, что ты похож на папу?
— Да-а-а.
Он слегка смутился.
— Значит, ты очень любишь папу?
— Нет.
Отрицательный кивок.
Похоже, быть похожим на папу — это хорошо, а вот любить папу…не обязательно?
Я почувствовал себя школьником, который уставился в непонятный текст.
— То есть ты не любишь его?
Он снова покачал головой.
— Не то чтобы не люблю…
И поднял обе руки, сложив их в круг — как будто держал воображаемый мяч.
— Вот настолько люблю.
Значит, немного.
Не ненавидит, но и не очень-то любит. Примерно с футбольный мяч.
Я не знал, считать ли это много, мало или…всё-таки нормально.
Хотя меня больше волновало другое — почему любовь ограничивалась таким объёмом?
— Понятно…а почему только настолько?
Я осторожно задал вопрос, следя за его реакцией.
Он сразу же бросил взгляд в сторону кухни — туда, где хлопотала женщина. Я понял: он опасается, что его кто-то услышит.
Я постарался говорить ободряюще:
— Всё хорошо. Скажи, я не расскажу.
— Если говорить плохо…меня ругают.
Мне стало ещё интереснее.
Что такого плохого может сказать четырёхлетний ребёнок?
Я тоже посмотрел в сторону кухни, потом слегка наклонился вперёд и прошептал:
— Обещаю, это будет наш секрет.
Он колебался. Но потом, после долгой паузы, тихонько выдохнул:
— Папа…
— Угу, папа?
— Невоспитанный грубиян.
Такого я точно не ожидал.
Я остолбенел с открытым ртом.
Слово «грубиян» из такого крошечного рта — звучало комически. Но взгляд у него был серьёзный.
Я растерялся. Что с этим делать? Спрашивать, где он такое услышал?
Ужаснуться? Спросить, что именно сделал его отец, раз так говорит?
Пока я молчал, ребёнок начал нервничать. Опустил голову, надул губы, его плечики поникли.
Он явно ожидал реакции — и, не получив, замкнулся.
Мне стало жаль его.
Я хотел успокоить.
Поддержать.
— Ты прав.
Я кивнул.
— Он действительно такой.
Всё ведь так и есть. Чу Хэвон — не самый мягкий человек. Неудивительно, что и ребёнок это заметил.
— Значит…
Он резко поднял голову. В глазах — удивление. Ждал, видимо, что я его отругаю. Мне захотелось стереть с его лица всю тревогу. Поэтому я принял серьёзный вид и сказал:
— Сухёнчик такой умный и внимательный.
И тогда он…
— Хи-хи!
Он засмеялся.
И смеялся так по-настоящему — звонко, искренне — что я тоже не смог сдержаться.
И мы вместе смеялись.
Когда вечер опустил на улицы сине-чёрный туман, я вышел из подъезда, оглянувшись напоследок.
Малыш махал мне рукой и звал прийти ещё.
Я расплатился за такси и, едва выйдя на улицу, сразу пожалел. Надо было попросить высадить меня прямо у дома, а не на станции.
Обычно, раз уж не тренируюсь, я просил так делать и шёл пешком.
Но сегодня зря так поступил.
Я натянул капюшон, спрятал руки в карманы и, съёжившись, зашагал вперёд.
Бумажный пакет, болтающийся на запястье, бил по ноге. Внутри — детская книга.
Подарок от Сухёна. В честь того, что мы теперь друзья.
Сообщил, это его самая любимая книжка.
Как-то…слишком щедро для первого дня знакомства.
Да. Теперь я — друг.
Потому что он сам этого захотел. Сказал, что обязательно должен подружиться со мной. Ну и что оставалось?
Пришлось соглашаться. Хотя, по правде говоря, выглядело это не как искренний порыв, а как попытка задобрить — мол, «не выдавай папе, что я его ругал».
Так что, выходит, книжка — это взятка. Симпатичная, но всё же взятка.
Как только я согласился стать его другом — он моментально растаял. Поделился угощением, позвал в игровую комнату.
Мать говорила, что ребёнок не интересуется игрушками. Ложь.
Стоило мне зайти, как он подозвал присесть, хлопнув по полу, и заявил, что «приготовит мне поесть».
Открыл коробку с цветным пластилином и взялся за дело. Мял, лепил, катал — старался изо всех сил. Я просто сидел и смотрел, ничего не предпринимал.
Он сделал «пасту». Яркую, из всех цветов сразу.
Чу Хэвон тоже приготовил мне пасту в день, когда мы впервые встретились.
И внешне, и в поведении — один в один. Это даже пугало.
Кровь не обманешь.
Я прокрутил в голове как всё прошло и улыбнулся.
Да.
Это было хорошо.
Хорошее начало.
Я так и не сказал, кто я. Так ни разу и не обнял его.
Но ведь был совсем чужим ещё несколько часов назад — а стал другом.
Разве это не прогресс?
— Друг, говоришь…хех.
Чем больше думал — тем смешнее становилось.
Не отец. Не мать. А друг.
В тридцать лет — и завести себе четырёхлетнего друга.
Когда вспоминал, как он, сияя, тянул ко мне руки и просил дружить — что-то тёплое щекотало в груди.
Сначала казалось — застенчивый, замкнутый.
А потом — активный, смелый, открытый.
Он не просто пошёл на контакт — он сам его создал.
Когда я засобирался домой, он искренне расстроился.
Мы ведь всего пару часов провели вместе.
Разве дети всегда такие?
И им так легко…
Подойти.
Улыбнуться.
Обнять.
Привязаться.
— Такой доверчивый. Он бы мог пойти за кем-то нехорошим, кто предложит конфетку. Так нельзя.
И тут в голове поверх собственной фразы вдруг наложился голос отца:
«Лучше своруешь — и получишь нагоняй, чем полезешь к тому, кто дал конфету, а потом и сказать не сможешь, что с тобой сделали. Пусть меня ругают за твои проступки — не страшно. Но вот твою боль я за тебя не вытерплю. Потому и говорю: не будь добрым просто так. За это платят дорого».
— …
Да.
Были ведь и у отца светлые моменты.
Были.
Потом он сломался. Предательство за предательством, боль за болью — и всё закончилось смертью.
Но даже в его жизни находились хорошие дни.
И у меня. Когда я верил. Доверял. Любил. Когда я считал его опорой.
Просто всё хорошее в памяти стирается, если в финале — только обрыв.
Так всегда.
Стоит однажды оказаться на дне — и всё светлое уже не кажется важным.
Случались моменты, когда с ним было тепло. Когда я радовался…
Кончик носа защипало. Я скривился. Плечи дёрнулись. Провёл рукой под носом — и почувствовал: кожа влажная.
— Вот чёрт. Как ребёнок.
Я резко вытер лицо ладонью. Но губы начали предательски дрожать, и холод, обжигавший кожу, становился только сильнее. Я остановился, сжал губы и зажмурился. Слеза, упавшая вниз, выдала меня с головой.
Я просто рухнул на землю. Не мог больше идти.
Не мог.
Сидя на тротуаре, я в оцепенении уставился перед собой. Знакомый подъём вдруг показался особенно крутым. Стало так тяжело. Внезапно. Невыносимо. Даже дышать не мог.
Иногда такое случается. Словно сил нет сделать даже вдох.
Под глазами жгло. Холодный воздух покалывал кожу. Поток горячего дыхания сдавливал горло. Губы задрожали, и я всхлипнул:
— Нгх…
Боль принесла за собой слёзы. Их исток крылся в обиде. И я понимал, откуда она берётся. Виноват ребёнок. Точнее, его нежность, неосмотрительно вылитая на меня.
Почему он так легко открылся мне?
Чем больше я вспоминал всё, что между нами произошло, тем яснее становилось: малыш ужасно одинок.
Дело не в генах.
Он просто потерял того, на кого можно опереться. И теперь искал хоть кого-то, кто бы мог эту пустоту заполнить. Он тянулся ко мне, чтобы наполниться теплом.
Я сам через это проходил в своём детстве.
Вопрос «почему у меня нет матери» сначала оборачивался гневом на отца, но всегда заканчивался самобичеванием. Хроническое одиночество, которое пожирало меня, гнало за любовью — я выпрашивал её, как милостыню. Так же, как сейчас этот ребёнок просит внимания у меня.
Как бы там ни было, я, по сути, повторил поступок своих родителей. Был жив — и всё равно оставил ребёнка. И что теперь с того, что я даже не знал о его существовании? Такие оправдания ничего не стоят. Они — не что иное, как самообман. Я ничем не лучше.
— Ы-ы-ы…
Чем сильнее становилось чувство вины, тем яростнее сжималось сердце. Я вцепился в грудь, будто хотел вырвать эту боль. Сдерживая всхлипы, прикусил губу — не хотелось, чтобы кто-то увидел мою жалкую рожу.
В тот день, пять лет назад, я сам всё отпустил. Не выдержав одиночества, придумал себе иллюзию и сбежал в неё. Это сделал я. Я!
Пока я прятался во лжи, ребёнок вырос. В другом доме, с другим человеком, которого звал мамой. Он ел, спал, плакал и смеялся в месте, о существовании которого я и не знал. И вырос таким невероятно красивым.
Я вспомнил, как мама сказала, что в младенчестве он являлся моей маленькой копией.
Каким он был?
Каким же?
Я всё упустил.
Он часто плакал?
С какого момента начал походить на Чу Хэвона?
Кто дал ему имя?
Когда он впервые улыбнулся?
Когда начал говорить?
А какое слово сказал первым?
Когда сделал первый шаг?
А если бы я всё это видел — что бы я почувствовал?
Что бы я тогда ощутил?
— Хы-ы-ы…
Мысли об утраченном поднимались одна за другой — и с каждой из них реальность становилась всё невыносимее, я медленно терял рассудок.
Время не повернуть вспять.
У меня есть только бесчисленные вопросы, на которые я не получу ответа. Упущенные навсегда возможности. Всё это слоями накапливалось и давило на грудь, как свинцовая плита.
Почему так?
Чёрт возьми, ну почему?
— А-а-а!
Саморазрушение и бегство. Иллюзия. Жалкая попытка выжить любой ценой.
Всё это — моё прошлое, мой выбор — стали лезвием, обратившимся против меня самого. Если бы тогда, вместо того чтобы лезть в ванну с ножом, я пошёл в больницу…или хотя бы, когда узнал о ребёнке, убежал прочь. Если бы тогда…
Я знаю, нет никакой гарантии, что это принесло бы счастье. Но, по крайней мере, не сидел бы сейчас один, свернувшись на обочине дороги и захлёбываясь в рыданиях.
Я сам выковал это лезвие — и теперь беспомощно раз за разом режу себя им. Оно рассекает кожу и впивается в сердце. Больно. До невозможности, до отвращения больно.
— А-а-а!
Захлёбываясь криком, как раненый зверь, попавший в ловушку, я всхлипывал и трясся. Слёзы без конца падали на сухой серый асфальт, оставляя тёмные следы.
Вот что значит сожаление. Такую боль оно приносит.
Терзает так яростно, так беспощадно, что я сам себе начинал казаться чудовищем. А ведь когда-то я желал, чтобы такую боль испытал Чу Хэвон.
Я не сразу заметил, как в размытом от слёз поле зрения показались чьи-то длинные ноги.
Даже не поднимая головы, я сразу понял, кто это.
Он подошёл осторожно. Сел на корточки, опустившись на одно колено, и, не сказав ни слова, протянул ко мне руку. Его ладонь — крепкая и надёжная — мягко коснулась моих холодных волос, приглаживая их. И вслед за этим прозвучал ровный, уверенный голос:
— Это не твоя вина.
Так, будто он знал. Будто понимал, о чём я думаю, что чувствую.
— Это я во всём виноват.
И ещё тише, ещё теплее:
— Я. Не ты.
Он утешал меня.
«Плачь, если хочешь».
Вот, что я ощущал.
И я плакал. От души, не сдерживаясь.
Он обнял меня крепко-крепко, надёжно, словно тёплый плед, обволакивающий озябшее тело. И пока я рыдал, то просто оставался рядом, терпеливо впитывая мою боль и мою тоску.
Когда я, вымотанный и ослабевший, наконец вырубился и спустя неведомо сколько времени снова открыл глаза, первым, что я увидел, был он — с ясным, внимательным взглядом, пристально следивший за мной.
На лбу лежало прохладное полотенце. На руке, там где вена, приклеен пластырь.
Чу Хэвон привёз меня сюда, умыл, переодел и поставил капельницу.
— Поспи ещё.
Сказал он с интонацией, больше похожей на приказ.
— А вы?
— Не думай обо мне. Просто отдыхай.
Я знал: если его не остановить, он так и не сомкнёт глаз до утра. Да что там — он мог не спать и несколько дней подряд.
— Идите сюда.
Я протянул к нему руку. Его брови дрогнули от лёгкого удивления. Он пытался понять, в своём ли я уме.
— У меня болит рука, тяжело её так держать. Идите же.
Я нарочно капризничал. И только тогда дядя, вздохнув, откинул одеяло и лёг рядом.
Перейти к 34 главе.
Вернуться на канал.
Поддержать: boosty