Глава 32
Среда, 10 ноября, 15:00.
Вопросов имелось…много. Правда, много. Но я не задавал их. Это самое трудное — понять и простить. Проще забыть. Сделать вид, будто ничего не было. Если честно, каждый раз, когда со мной случалось дерьмо, я именно так и справлялся. Делал вид, что не слышал. Что ни во что не вляпался. Что всё в порядке. Но в этот раз — не получается. Поэтому и трудно.
Состоялась уже седьмая сессия психотерапии.
Би-и-ип!
Стоило выйти из здания центра, как раздался резкий сигнал клаксона. Я в тот же миг оцепенел от испуга. Замер, не в силах пошевелиться. И снова…
Би-и-ип!
Лишь тогда я смог повернуть голову в сторону звука.
Взгляд упёрся в автомобиль. Мне вроде как доводилось видеть его раньше. Я нахмурился, не понимая, откуда взялось это ощущение. В этот момент водительская дверь открылась, и вышел человек. И только тогда я понял, почему машина показалась знакомой.
— Привет.
Несмотря на огромные солнцезащитные очки, закрывавшие пол-лица, я сразу узнал её.
Чу Хэён. Моя мать.
— Давно не виделись.
— …
— Даже не поздороваешься?
Я не был рад встрече. Поэтому ответил честно:
— Думаю, мы не настолько близки, чтобы обмениваться приветствиями.
Это не издёвка. Просто факт. Биологически мы связаны, но на деле — чужие люди.
На мои слова женщина…нет, мать — лишь мягко улыбнулась.
— Говорят, память к тебе вернулась. Это хорошо.
Мне хотелось знать, правда ли она так считает? Или всё же ей больше бы понравилось, если бы я до конца жизни оставался запертым в своих бреднях?
Ведь именно она отправила меня в ту клинику. То, что она сделала, — не защита. Это была утилизация. Она взяла то, что уже сломано, и добила. Добила и выбросила. С тех пор она для меня — не более чем виновница. И с того момента, как стала ей, — утратила всякую ценность. Как и всё, что она говорит.
— Не смотри так. Я не для того пришла, чтобы тебе навредить. Просто подумала, что хотя бы раз мы должны встретиться. Есть, что сказать.
— Так внезапно?
— А что поделаешь. Если приеду к тебе домой, Хэвон, этот ублюдок, не даст мне и слова сказать. А втайне связаться с тобой я не могу. Так что остаётся только вот так, избегая лишних глаз. Садись.
Я не понимал, зачем ей нужно идти на такие ухищрения ради встречи со мной. И уж точно не видел причин поддаваться на столь эгоистичную выходку.
Я отказался без долгих раздумий:
— У меня есть дела.
— Знаю. Я подвезу.
— Я хотел бы побыть один.
После очередного отказа мать тяжело выдохнула.
— Суха…
Следующая реплика прозвучала уже в приказном тоне:
— Сядь в машину. Нам нужно поговорить.
— …
Только спустя долгое молчание, когда машина ехала уже какое-то время, она наконец заговорила:
— Как у тебя с дядей? Ладите?
«Дядя».
Я моментально уловил, зачем она употребила именно это слово, и усмехнулся про себя.
Выпрямившись, я ответил спокойно:
— Да. Всё хорошо.
— Вот как. Жаль.
В её голосе слышалась досада.
На что она надеялась? Что я скажу, мол, мне плохо, тяжело, невыносимо?
— Если он тебя удерживает силой, мама может тебе помочь.
На этот раз я не сдержался и рассмеялся.
Интересно, понимает ли она, насколько чуждо и отталкивающе звучит сейчас слово «мама»?
«Помочь», значит…
Сразу ясно, как она сама воспринимает всё, что со мной сделала. И попытку увезти меня заграницу, и помещение в психиатрическую клинику, и даже то, что отобрала ребёнка и вырезала феромонную железу — всё это, оказывается, помощь. Как тут не смеяться.
— Можно спросить, почему ты смеёшься?
Она бросила на меня короткий взгляд.
— Потому что смешно.
— Что именно?
— Ваши слова.
— Какие?
— Все. Абсолютно все.
— …
— Меня никто не держит силой, так что в помощи не нуждаюсь. Да, возможно, это вас разочарует…но вот так.
— В твоём ответе — сплошные шипы. Или мне кажется?
Я просто сказал, как есть. Но, похоже, в её ушах мои слова прозвучали совсем иначе.
— Если вы это так услышали, значит, это ваша проблема.
— Хочешь обвинить маму?
— Нет.
— А звучит именно так.
— Ха-а-а…
Усталость вдруг накатила лавиной.
— Я не собираюсь вас упрекать. Сказать честно? Я просто…ничего не хочу от вас. Совсем.
Это правда. И к чему теперь задаваться вопросом о причинах проявления такой жестокости по отношению ко мне? Ни слышать, ни говорить мне ничего не хотелось. Я не желал иметь ничего общего с ней. Если уж и было что-то, чего я от неё ждал, так это чтобы она совсем оставила меня в покое. Даже этот разговор — обуза. Неловкий и утомительный.
— Мои объяснения слушать не станешь?
— Они мне не нужны.
— По-твоему, я одна тут злодейка? Но ведь и твой дядя был не лучше. Или ты забыл, кто тебя сломал? Теперь ты всё знаешь, но при этом груб со мной и мил с ним? Я просто не понимаю.
— Потому что мне так хочется.
Мать скривилась, не веря своим ушам.
— Тебе совсем не интересно, почему я так поступала с тобой? Ты хоть представляешь, в каком я была тогда состоянии…
— Нет, и знать не хочу.
— Почему?
— Я ведь только что всё объяснил. Не хочу иметь ничего общего с вами.
Оправдания, извинения — всё это не более чем попытка агрессора утешить самого себя. С самого детства я сталкивался с унижением, насмешками и насилием только потому, что родился омегой-мужчиной. И всегда финал был одинаковым: «вынужденные» извинения, «веские» причины. Мило приукрашенные, но всё те же пустые оправдания.
Мать ничем не отличалась от других. Даже если она начнёт говорить, я заранее знаю, что услышу:
«Я заперла тебя в клинике, потому что ты сблизился со своим дядей».
«Я отдала ребёнка другим, потому что ты не был в состоянии его воспитывать».
«Да, я удалила тебе железу без согласия, но всё ради тебя».
Всё сводится к одной фразе:
«Я сделала это из-за тебя».
А значит — нет ни малейшей нужды это слушать. Ни нужды, ни, тем более, желания.
— Ладно. Тогда не стану.
Видя моё твёрдое нежелание, мать, наконец, оставила свои попытки оправдаться. И слава богу. Если бы она начала — я бы, наверное, просто заткнул уши. Или выпрыгнул из машины.
— Да мне и самой не особо хотелось оправдываться. Я пришла, потому что хотела сказать тебе кое-что.
— Что именно?
— Что главное не изменилось.
Машина, всё это время ехавшая с ровной скоростью, остановилась на красный. Мать, будто дождавшись этого момента, повернулась ко мне и посмотрела прямо в глаза.
— Суха, есть у тебя память или нет — ты всё равно мой сын. И Хэвон — всё так же мой брат. Это неоспоримые факты. Это — твоя реальность.
В её взгляде сквозила назидательность — как удар указкой по пальцам. Но больно не было. Только нелепо. Неужели она всерьёз рассчитывает, что на этом этапе я стану прислушиваться к её нравоучениям?
Или, возможно, она разглядела во мне шанс на «исправление». Подумала, что после всего пережитого я одумаюсь и стану другим.
Но, к сожалению, я не способен откликнуться на её наставления. Да, я кое-как пришёл в себя, но по сути остался тем же, кто без колебаний выбрал быть рядом с тем самым человеком.
Я не отреагировал. Просто смотрел, принимая её взгляд, как принимают пощёчину, не отводя глаз.
Мать не остановилась.
— Хорошо. Пусть то, что между вами, — любовь. Допустим. Но ты правда думаешь, что любая любовь достойна признания? Отнюдь. Есть понятия приличия и морали. Есть отношения, которые недопустимы. Есть любовь, которая не может существовать. Ваша — именно такая.
Её слова являлись не столько обвинением, сколько приговором. Произнесённым холодно, как зачитывает вердикт судья в чёрной мантии.
Загорелся зелёный. Она тут же отвернулась и продолжила движение.
— Поэтому ты страдаешь. Вы пытаетесь удержать то, что обречено. Это выходит за пределы нормы, и потому рушится. Так и должно быть.
— …
— Я знаю, что не заслуживаю называться матерью. Но всё же это я тебя выносила. И, как бы там ни было, я не настолько чудовище, чтобы молча наблюдать, как мой сын творит такое. Я делаю то, что считаю своим долгом. Вот почему я поступила так тогда. Вот почему сейчас — снова здесь.
«Мама». «Дядя».
Она нарочно употребляла эти слова, чтобы напомнить мне:
«Ты совершаешь грех!»
По сути, она хотела сказать, что во всём виноват я сам. Что всё, через что я прошёл, — из-за того, кто я есть. Будто бы на ней нет ни капли вины.
Мой отец говорил то же самое.
«Твоя жизнь — дерьмо, потому что ты сам — дерьмо. А я, как отец, сделал всё, что мог, а значит, ты не имеешь права меня упрекать».
Я столько раз это слышал, что слова отпечатались на подкорке.
Удивительно, насколько предсказуемо происходящее. Даже не обидно. Только смешно.
И всё же…
— Верно. Всё, что вы сказали, — правда.
Внутри что-то всколыхнулось.
— Выходит, главная ошибка в том, что я родился от вас. Если бы это были не вы…может, мы бы не опустились до такого.
— …
— Моя вина? И только? Мне кажется, настоящая ошибка была в том, что мне вообще позволили появиться на свет — и не сумели ни принять, ни удержать под контролем то, что сами создали.
Я чувствовал, как злость охватывает меня. И видел, как лицо матери застывает от шока.
— Ах да, один вопрос всё же гложет. Зачем вообще было рожать такое? Только не надо отмазываться, упоминая отца. У вас ведь была уйма возможностей избавиться от меня ещё до того, как я появился. И не скажешь, что вы человек, способный потом об этом жалеть.
Она ни разу не пришла в ту клинику, куда меня упекла. Если бы она считала меня сыном, не смогла бы быть такой жестокой. Она считала меня позором. Хотела стереть меня в порошок, потому что я — грязное, отвратительное существо.
Для неё я являюсь мусором. А значит — чем-то, от чего в любой момент можно избавиться. Что тогда, что сейчас. Вот почему её нынешние речи о «заботе» звучат не просто смешно — они отвратительны. А её попытки казаться справедливой вызывают желание плюнуть в лицо.
Не зря же говорят — из одного теста сделаны. И отец, и мать — одинаково эгоистичны, одинаково фальшивы. Для меня они оба — просто люди, которые причинили вред. Без права на оправдание.
В голове гудело, щёки горели от накатившего жара.
— Скажу прямо. Я не считаю вас матерью, госпожа Чу Хэён. И не могу считать. Разве не так же и у вас? Я для вас сын? Серьёзно?
— Конечно сын. Суха, ты мой сын, я тебя родила! Поэтому я…
— Нет. Если это что-то, что можно просто списать со счетов — то это не ребёнок, а мусор.
— Суха…
— От вас я получил такое обращение, что и от врага не ждал бы. А вот господин Чу Хэвон — он хотя бы считал меня за человека. Он подобрал то, что вы выбросили. Это жалкое, разбитое, сломанное существо. Забрал — и позаботился. Он мне дядя? Я знаю. С самого начала знал. И что с того? Если он мой дядя, то что…
Голова ужасно разболелась.
Предупреждение. Само тело велело мне прекращать.
Я вцепился пальцами в волосы, закрыл глаза и выдохнул.
Похоже, мать наконец уловила, что я на грани. Её губы, ещё недавно извергающие упрёки, вдруг сжались в тонкую линию.
И мне стоит закончить. Ещё слово — и я действительно сорвусь.
Я замолчал, отвернулся к окну, грубо обрубив разговор. Мне хотелось вцепиться зубами в ногти — так сильно зудели пальцы от напряжения.
Мы ехали в молчании ещё долго.
И только когда машина остановилась, я понял, что мы на месте. Пейзаж за окном оказался знаком. Это был дом, где жил ребёнок. Я ведь даже не говорил, куда собираюсь. Как она узнала?
Словно прочитав мой вопрос, мать ответила:
— Не только Хэвон переживает за тебя.
Наверняка от госпожи Чо…
Кто ещё может доносить ей обо мне? Только помощница. Я уже однажды видел, как во время отсутствия Чу Хэвона они встречались. Поэтому не удивлён.
— Верно. Но не вздумай устраивать допрос госпоже Чо. Трудно найти человека, который, зная всё, и молчит, и работу делает. Да и даже без неё, если бы я захотела — всё равно бы узнала. Я это умею. Потому Хэвон и оставляет её при тебе.
И она права. Вторую такую найти нелегко.
Госпожа Чо всё ещё вела домашнее хозяйство. И не только его — она ухаживала за мной. Например, больше не оставляла меня в ванной одного. Когда я шёл мыться, ждала в комнате рядом и каждые десять минут стучала в дверь, проверяя, всё ли в порядке.
Если у меня появлялись какие-то симптомы, она быстро реагировала. Несмотря на то что я отказывался пить лекарства, женщина всегда держала их под рукой. Слежка за питанием и ежедневные отчёты господину Чу — тоже её забота.
То, что наша жизнь с ним стала стабильной, — во многом её заслуга.
Поэтому, хоть я и знал, что она связана с матерью, я не мог просить, чтобы её убрали. Господин Чу знает это не хуже меня. Возможно, даже раньше меня понял, что между ними есть связь. Но не стал вмешиваться, потому что от неё было больше пользы, чем неудобства.
Внезапно мать развернулась и потянулась к заднему сиденью. Там она нашарила пакет и положила его мне на колени.
— Возьми. Это детские книжки. Ребёнок совсем не интересуется игрушками, а вот книги любит. Наверное, потому что он альфа — растёт быстро, схватывает ещё быстрее. Говорят, он уже полностью освоил хангыль. Кровь не обманешь. Хэвон в детстве был такой же.
* Хангыль — корейская письменность, алфавит.
Речь о Сухёне.
Меня поразило, что она знает, что он любит. Я был уверен, ей совершенно всё равно. И то, что ребёнок альфа, — я об этом тоже не знал.
— Спасибо.
Как бы там ни было, за подарок стоило поблагодарить. Пусть и сухо, но я выразил благодарность.
— Ха-а-а…
Вдруг мать вскинула плечи и тихо засмеялась.
— Знаешь…когда Сухён только родился, он был вылитый ты. И внешне, и как плакал — копия. А потом…всё больше стал походить на Хэвона в детстве.
Но смех постепенно затих и сменился на кривую улыбку.
— Мой сын…родил ребёнка.
— …
— И каждый раз, когда я вижу в этом ребёнке лицо своего брата…
Мать на мгновение осеклась, будто захлёбываясь эмоциями, перевела дыхание.
— Каждый раз это вызывает такое…отвращение. Такое жуткое чувство. Ты не поймёшь. Пока что не поймёшь.
Я не мог до конца осознать, что чувствует она, глядя на Сухёна. И потому не мог судить её за слова.
Ребёнок дяди и племянника. Такое примет не каждый.
Отвращение перед чем-то противоестественным — нормальная реакция. Если для неё Сухён — это символ всего грязного, что она не в силах понять, значит, так тому и быть.
Я не сказал ни слова. Ни извинений, ни утешений. От неё я тоже ничего не ждал.
— Я пойду.
Задерживаться не имело смысла. Я бросил короткое прощание и потянулся к ручке двери.
— Суха…
Спокойный голос остановил меня. Я замер с приоткрытой дверью. Мать заговорила с неожиданной серьёзностью:
— Ты действительно хочешь продолжать всё это?
— …
— Неужели ты не можешь просто начать жить по-нормальному? После всего, что с тобой случилось. После всех этих страданий, боли, воспоминаний…ты всё равно собираешься пойти по этой ужасной дороге?
Мне стало любопытно — как в её голове выглядит эта «нормальная жизнь».
Для омеги, вроде меня, «нормальная жизнь» — это что? Стать питомцем для альфы? Живой игрушкой?
Я уже живу «нормально»: сплю с альфой, выносил его ребёнка. Разве это не «правильная» жизнь, достойная одобрения?
Что бы она ни подразумевала под «нормальностью», ясно было одно: я не могу и не хочу так жить. Потому что её сценарий исключает одно: Чу Хэвона. А без него — не будет и меня.
Она ошибалась. Я не выбирал этого человека. Не прощал. Он мне просто нужен.
— Каким бы уродливым ни был этот путь, если он единственный — значит, другого не дано.
Пять лет назад он сломал меня. И всё же я тосковал по нему. Не справившись с этой тоской, вычеркнул его из памяти.
Но даже не помня — снова влюбился. Любовь неминуемо вела к страху быть оставленным. А страх — к попытке умереть.
Но он же и вернул меня к жизни.
Чу Хэвон — человек, который может как убить меня, так и заставить дышать. Вот почему я остаюсь рядом. Потому что иначе — не смогу. Потому что если я всё-таки хочу существовать — он мне необходим.
Я не справлюсь без него.
— Даже если я могу дать тебе другой путь?
— Не думаю. В другую страну — не хочу. В психушку — тем более.
Мать хмыкнула. Наверное, прозвучало дерзко.
— Всё-таки кровь — не вода. Упрямство у тебя и у него одинаковое. Даже не знаю, кто кого переспорит.
Она сказала это себе под нос вполголоса.
— Никого не переубедить, честное слово. Как будто оба вообще чужих слов не слышите…
Голос её звучал иначе. Не как раньше, когда в нём звенели приказы и холод. Лицо стало заметно мягче.
Она, похоже, долго что-то обдумывала, глядя в одну точку. А потом едва заметно кивнула и сказала:
— Ладно. Делай, как хочешь. Если сможешь всё выдержать — иди по этому пути. Но и я…на этом останавливаюсь.
— …
— Ты же сам сказал, что не хочешь больше ничего иметь со мной. Хорошо. Больше ни извинений, ни объяснений, ни вмешательства. С этим я согласна. Больше я тебе не мать. И тебе не нужно быть моим сыном.
Решение. Последнее.
Она обрубала связь. Сегодня, сейчас, насовсем.
Она снова меня бросала.
Я снова её терял.
Меня уже однажды оставили — при рождении. Потом — второй раз, когда сдали в психиатрическую клинику. Сейчас — третий.
И всё же я не чувствую ни горечи, ни обиды. Потому что понимаю: так будет лучше.
Иногда, как сказала мать, есть отношения, которые не должны существовать.
Я не хочу с ней мира. Она не хочет меня понимать. А значит, единственное, что осталось в наших отношениях, — это отказ. Отказ от попыток, от надежд, от связи.
— Иди. Отдай эти книги Сухёну. Только не таскай обратно — это не тебе, понял? Хватит уже утопать в жалости к себе.
— Хорошо.
— А теперь убирайся. Смотреть на тебя тошно.
Прошептав это, она зажмурилась. Но уголок губ предательски дёрнулся, а кадык сильно качнулся под кожей.
И только тогда я заметил, что под её ровной маской и холодным голосом что-то пряталось.
Грусть.
Бросать меня в третий раз тяжело и для неё.
И, как ни странно, — это чуть-чуть, самую малость…утешало.
— Прощайте.
Я спокойно попрощался. Последний раз. Было ясно: мы больше никогда не встретимся как мать и сын.
Я потянул за ручку. Щелчок — и дверь распахнулась.
Не оглядываясь, я вышел из машины, оставив её позади.
Никакой тоски.
Ни капли.
Я думал только об одном:
«Холодно-то как…»
Да, холодно.
Говорили, сегодня пик ранних морозов. И прогноз не соврал.
Я заранее надел длинный пуховик до колен, но всё равно дрожал.
Больше всего страдали руки. Та, что сжимала пакет покраснела, а пальцы кололо, словно иголками.
И вот я стою, не в силах зайти внутрь.
По правде говоря…выглядел я действительно жалко. Мать бы оценила.
Пока я переминался с ноги на ногу и мёрз, охранник, видно, не выдержал — вышел сам и жестом поманил меня внутрь.
Добрая забота и леденящий ветер вместе подтолкнули меня вперёд.
Я уже было сделал пару шагов, но…
Остановился.
— …
И снова, как всегда, я замер.
Я ведь так и не решил, как мне вести себя с ребёнком. Что сказать. Как смотреть в его глаза.
Я и сегодня не был готов.
Но…
— Это я должен отдать. Не мне ведь покупали.
Я опустил взгляд на книги и тихо пробормотал это вслух.
Да. Сегодня у меня есть повод.
Подарок ребёнку — не то, что я могу оставить себе.
Отговорка вышла убогой, жалкой. Но, кажется, именно её оказалось достаточно, чтобы подпереть шаткую хрупкость моей решимости. Я сжал ручку пакета чуть сильнее, выпрямился и наконец вошёл в здание.
Сложнее всего было решиться. А как только вошёл, стало проще. Я сразу поднялся на лифте к двери квартиры.
Но, стоя в метре, всё равно застыл на месте. Прежде чем нажать кнопку звонка, мне понадобилось немного времени.
Это ощущалось иначе, чем в тот день, когда я пришёл выяснить, кто присматривает за ребёнком.
Тогда дверь не казалась такой тяжёлой, давящей.
Я водил пальцем вокруг звонка, но не решался нажать. И тут — щелчок.
Я рефлекторно отшатнулся назад. В проёме возникла фигура.
— …
Незнакомка. Это была не та девушка, которая тогда радовалась полученным цветам.
— Ой, я услышала, что кто-то в коридоре стоит. Наконец пришли. Проходите, не стойте.
— Простите…что?
Женщина, по виду — в возрасте, лет под шестьдесят, была мне совершенно не знакома. Я даже проверил номер квартиры, опасаясь, что ошибся. Но она уже отступила в сторону, приглашая войти.
— Ну же, не стесняйтесь.
С такой настойчивостью я не смог больше медлить и прошёл внутрь.
Я сел на диван в гостиной, окинув взглядом помещение.
Прошло пять лет.
Дом, где я когда-то жил с ним. Сейчас он казался до странного чужим. Не верилось, что тут я проводил так много времени.
На полу — мягкий толстый коврик, у окна — домик для игр, открытая детская книга, плед.
Всё вокруг без слов говорило, что здесь живёт ребёнок.
Из прежнего остались, кажется, только обои и диван.
Внезапно вспомнился день, когда я впервые вошёл сюда с матерью. Я тогда тоже сидел здесь. А напротив — Чу Хэвон. Его взгляд, выражение лица…всё отпечаталось в памяти.
Холод, безразличие. Тогда он смотрел на меня, как на помеху. Не как на племянника — как на нечто постороннее, непрошеное.
Он был слишком проницательным человеком, чтобы не заметить, что я — омега.
Но наплевал на это.
Даже когда убедился, что это так, — не выгнал. Потому что и тогда не интересовался.
Смешно.
Мы оба, да и все вокруг, не могли и представить, что всё закончится так.
— Вот. Выпейте, согрейтесь.
Я вздрогнул, выныривая из мыслей. Женщина протянула чашку чая. Я молча кивнул и взял её. Она села напротив.
— Всё ждала, когда же вы появитесь. И вот, наконец.
Сказала это так, будто точно знала, что я заявлюсь. Я не удивился. Видимо, он предупредил. Чтобы меня не выставили с порога. Вполне в его духе — просчитывать наперёд.
— Ребёнок спит. Обычно в это время у него дневной сон. Минут через сорок проснётся. Немного подождите, ладно?
— Хорошо.
Почему-то известие, что я не увижу его сразу, принесло скорее облегчение, чем разочарование.
Я тихо выдохнул, поднёс чашку к губам.
— Знаете…
Пока я отогревался чаем, женщина как бы невзначай заговорила:
— Он похож на вас. Лицом — вылитый директор. А вот аура как у вас.
Просто совпадение? Или она что-то знает?
Заметив мою реакцию, она, кажется, испугалась, что ляпнула лишнего, и начала торопливо себя стыдить:
— Ай-ай-ай, извините! Я болтушка. Директор просил не пугать вас, но я не удержалась.
Значит, она в курсе. Знает, кто я.
Тошнота медленно подступила к горлу. Мне не должно быть дела до чужого мнения, до взглядов. Я и не хочу обращать на это внимание. Но легче ли от этого?
Омега-мужчина, способный рожать. Люди, как правило, относятся к таким, как я, с презрением или опаской. Может, это паранойя, но даже её взгляд казался мне неприятно жгучим.
Я не хотел внимания.
— Простите, ради всего святого. Я не со зла. Просто — удивилась. Вот и…
Молчание с моей стороны, по всей видимости, поставило её в тупик. Она попыталась извиниться снова, но неловкость никуда не делась.
Ничего из сказанного не изменило бы мои чувства. Они формировались годами. И, наверное, останутся со мной навсегда — как неизлечимая болезнь.
— Кажется, здесь была другая девушка. Куда она делась?
Я намеренно сменил тему. И женщина тут же оживилась:
— А, вы про ту молоденькую? Она ушла. Несколько месяцев назад.
— Правда? Почему?
— Ну…не знаю, можно ли мне говорить. Но, по сути, её не столько уволили…сколько выгнали.
— Выгнали?
— Вроде как…с директором какая-то ситуация произошла…
Слова сказаны нарочно неясно, расплывчато. Взгляд, брошенный в сторону, говорил сам за себя:
«Спроси ещё».
Я не мог не спросить.
— А можно узнать, что именно случилось?
— Точных подробностей не знаю. Но когда та девушка собирала вещи — разразился настоящий скандал. Ребёнок рыдал, просил её не уходить. Она тоже в слёзы — не может, говорит, не уйдёт. А директор...директор как отрезал. Он и раньше был холодным, но в тот день…хуже некуда. И с ней, и с мальчиком. Даже мне стало страшно смотреть.
— Ребёнок сильно плакал?
— Конечно. Он ведь её очень любил. Звал тётей, а сначала вообще мамой. Только потом, когда директор разозлился, стал говорить «тётя». Я-то поначалу думала, они и правда мать с сыном. Когда узнала, что нет — вот это был шок!
«Тётей». А раньше — «мамой»…
Выходит, та близость, которую я чувствовал между ними, не была иллюзией. Она действительно заботилась о нём. А он — любил её.
— Ну скажите, разве можно вот так просто оторвать от себя ребёнка? Она умоляла разрешить остаться, чуть ли не на коленях перед директором стояла. Больно было смотреть. А малыш в комнате кричал, звал. А он — ни капли жалости. Так себя не ведут без причины.
— …
Кажется, я понимаю. Понимаю, почему он был с ними таким жестоким.
Причина одна — я.
Ведь именно та няня стала поводом ко второй попытке самоубийства. Хотя на самом деле она мне ничего плохого не сделала. Я сам всё исказил в своей голове. Додумал, домыслил. И начал проверять её чувства самым отвратительным способом. Букет ей передал.
Он выгнал её. Женщину, которая являлась для ребёнка кем-то вроде матери.
Потому что понял — она может стать для меня триггером. Такой же, как нож. И убрал. Спрятал. Унёс с глаз долой.
Если смотреть на это так, тогда его жёсткость становится понятной.
Но пострадал маленький мальчик…
Горько. До дрожи.
— Он…ребёнок…он до сих пор плачет?
— Долго после её ухода был подавлен. Что вы хотите — такое пережить и сразу оправиться? Сейчас получше. Всё-таки директор теперь уделяет ему больше внимания. Как ни крути, а родная кровь — это не шутки. Сколько бы тётя ни старалась — он всё равно тянется к отцу. Он даже не плачет теперь. Говорит, что если не будет плакать, папа обязательно заберёт его к себе.
Среди всех слов, сказанных с такой жалостью, слух особенно больно резануло одно:
«Подавлен».
Для ребёнка, которому всего четыре года — разве это нормально?
— Только я вот…не знаю, как вас называть. Мама? Ну…как-то не знаю. Папа, может быть?
— Как вам удобнее.
— Хорошо… Но вы поймите, я ведь это говорю не потому, что мне делать нечего. Не просто болтаю. Мне жаль мальчика. Правда жаль. Что бы у вас ни произошло — заберите его.
— …
— Не потому, что с ним тяжело. Я ведь десять лет свой детсад вела. Это плёвое дело. Но сердце разрывается. Он же не сирота. У него есть и мама, и папа. И вот до чего дошло — он даже воспитательнице в саду сказал: «Уговорите папу, пусть меня заберёт». Вы представляете, как ему одиноко, если он просит об этом чужого человека?
Мне нечего было ответить.
Потому что — всё правда.
Я действительно оставил его. Потому что иначе не мог.
Потому что сам — нестабилен.
А значит, и всё, что он чувствует — тоску, одиночество, страх — всё это…из-за меня.
Из-за меня!
Вдруг стало нечем дышать.
Я понял, что пришёл сюда неподготовленным.
Увидеть ребёнка вот так, внезапно…ошибка.
Мне хотелось сбежать. Я не был готов. Не знал, как смотреть ему в глаза.
Резко встал.
— Простите, но я, пожалуй, пойду…
И в этот момент:
Щёлк.
Звук повернувшейся дверной ручки. А за ним — скрип. Я остолбенел, еле повернув голову.
В приоткрытую щель осторожно заглянул ребёнок.
Перейти к 33 главе.
Вернуться на канал.
Поддержать: boosty