Глава 1. Фотокарточка

Тело лежало на полу, и у него отсутствовало сердце.

Фотокарточка одновременно казалась и чем-то знакомым, и чем-то совершенно новым, неизвестным. Она не первая, попавшая мне в руки, гладкая, маленькая, светотенью рассказывающая историю сцены. Наш отдел всегда делает такие фотокарточки, на каждое место преступления, каждый важный объект. Но эта… эта не из отдела и даже не из магистериума. Её запах совсем иной, отдаёт металлом и фиалками, а те, что делаются у нас, они всегда пахнут чернилами и пылью.

Я видел разные снимки. Множество разных снимков и следов, и синяков, и разбитых камней, и украденных вещей, видел и мёртвых, случайно и специально убитых, и тех, кто сам оборвал своё существование, но такое вижу впервые. История этой фотокарточки — о женщине, погибшей с удивлением на лице, лишённым всякого понимания о том, что с ней происходило. Платье задёрнуто выше щиколотки, воротник испачкан кровью. Пряди волос, такие тёмные, что могут быть и русыми, и чёрными, разметались по полу. Ни колец, ни браслетов на руках.

Пристально вглядываюсь в контуры тела, ищу её тепло, голос, вздох, пока глаза не начинает печь, затем часто моргаю, отпускаю пустоту образа. Ничего. Её лицо плохо видно, и имя мне не известно. Но хочу ли я его знать?

Ложу фотокарточку на стол, упираюсь локтем у края. Сегодня утром кто-то протолкнул конверт в почтовую скважину моей двери. Вторым предметом внутри обнаружилась заготовка для будущей визитной карточки, шероховатая с одной стороны и гладкая с другой, с острыми углами, и на ней — отпечатанный на машинке адрес.

Интрига. Кто-то подкинул мне работу, возможно даже интересную работу, успев перед тем ещё и запечатлить её на фотокарточку. Подкинул не в ящик, а в дверь, и ушёл, не оставив ни следа своей жизненной энергии ни на конверте, ни на карточках. Кто-то хорошо меня знает, поступая таким образом.

Кто же ты, анонимный клиент? Убийца бросает лично мне вызов, просит, чтобы я его нашёл? Или кто-то из родственников не доверяет отделу следований и дознаний, и успевает послать снимок? Не исключено, что дело давнее и закрытое…

Прикрываю глаза и переношу внимание на свой внутренний кабинет. Здесь просторней, чем дома: больше места от стены до стены, меньше старого хлама и нет ничего, что напоминало бы о предыдущих делах. Уют создают дремлющая ночь за окном и огонь в камине. Хочу, чтобы он был тихий, и он с шипением гаснет. Красные угольки зловеще светятся во мраке. Сейчас важен лишь один звук — голос моих мыслей. И здесь — моя настоящая доска. Вешаю на неё открывающую это дело улику: фотокарточка тела без сердца. Это также может оказаться и очень скучным делом. Зачем кому-то так грубо поступать с женщиной? Кровная месть, просто месть, за что угодно: измена, разбитые чувства, униженное достоинство — достаточно большое достоинство, раз хватило времени на такую грязную работу. Под уликой размещаю квадратики-мысли. Может быть, их двое: обиженный и убийца. Может, обиженный и есть убийца. Развилка будет ждать своего логического продолжения.

Склоняюсь к тому, что дело окажется безгранично скучным и закончится очередной семейной драмой, где виновным окажется или мужчина, подчистивший за собой грязные дела; или его любовница, или, справделивости ради, жена, не вынесшая тягот разделённого внимания возлюбленного. Убийцу передадут в магистериум, я получу оплату, и дело с концом. За неделю тут можно управиться, и если сейчас только начало рабочей недели, то уже на следующей будет на что жить. Надеюсь, клиент так же и расплатится — анонимным конвертом с чеком внутри. Все так делали, но обычно заказчики оставляли контакт, этот же решил остаться анонимным. Пускай. В любом случае дело следовало сначала раскрыть, а не сидеть дома с чашкой остывшего кофе, опустив лицо в ладони, чтобы свет из окна не отвлекал.

Как же не хотелось вставать, снова куда-то ехать, с кем-то говорить, мне от этого всего так тоскливо на душе. Словно письма на углу стола виноваты в этом всём, зло смотрю на них. Нераскрытые, осуждающе свисающие с края, когда-нибудь они дождутся своей очереди. А я жду, когда они уже под своим весом всей стопкой ухнут вниз, прямиок в ведро, где им самое место.

Замечаю серо-небесного цвета конверт — письмо от отца. Тот грустит, как всегда, что мы его не навещаем, а я не могу ему написать, что Алина уже не в состоянии переносить долгие поездки. Она сама ходит, гуляет во дворе, продолжает учиться, да, но ехать — это слишком тяжело для её сердца. Пригласить отца, впрочем, тоже не могу, потому что он тоже не перенесёт путешествия, а если и справится, то назад уже не уедет. Оно и не плохо, семья, всё же, но кого я обманываю? Видеть его не хочу. Мой отец — распутная сволочь, потративший скромное состояние на выпивку и женщин, вместо того, чтобы обеспечить мне, его единственному наследнику, светлое будущее в академии, а теперь хватает наглости что-то требовать от меня.

Ай! Прошлое оно…

Что ещё может быть в стопке? Выписки из лечебницы, счета, долговые напоминания, просьбы вернуть взятые из библиотеки книги, приветствия от старых друзей, приглашения на их свадьбы, разводы, поминки…

Всё оно в прошлом. Преследует меня, никак не может смириться — я уже не тот полный сил студент, кому море по колено. Могли бы уже понять это.

Доносится низкий и прерывистый звук винта.

— И да снизойдёт на вас императорская благодать, — отвечаю им всем. Написать письмом ни сил, ни желания нет.

Поднимаюсь на ноги. Морщусь — левая нога чуть выше колена ещё отдаёт болью. Оно и понятно, прошёл всего месяц с момента, как меня подстрелили. Но сколько ещё мне ждать? Месяц? Два? Заживи уже и перестань ныть. Я хочу на работу. Видит солнцеликий, как же я хочу обратно на работу!.. В коллектив ищеек и дознавателей, в ворох бумаг, улик и допросов, в океан лживых показаний, и всё — ради момента, когда дело закрывается по причине «Раскрыто», хоть у меня их почти и не бывает. Мои дела — крохи со столов настоящих следователей, потому что я — пёс, и кости мои — безнадёжные и несчастные, которыми никто не хочет заниматься, как та женщина, кто каждого пятого числа пишет заявление о пропавшем муже… пятнадцать лет подряд.

Ненавижу свою работу. Ту её часть, которая пахнет чернилами и пылью.

«Успокойся. Возьми себя в руки. Ворчать на самого себя, даже в мыслях, это не решение.»

Тело на полу. Фотокарточка на столе напоминает о том, с чем и за что я борюсь в этом мире. И это даже не справедливость, куда там! За другое — чтобы стало на одного подонка меньше, а мне стало на ставку больше.

К слову о деньгах…

— Миссис Такер? — окликаю достаточно громко, чтобы гувернантка услышала, если она в кухне.

Надо ж ей заплатить за следующую неделю. Молчит. Значит, она у Алины.

Неспешно, оберегая ногу, поднимаюсь к себе в спальню. Старые половицы поскрипывают, но им ещё хватает гордости прожившей поколение древесины, чтобы держаться. И я держусь, сцепив челюсти, чтобы не ныть.

В моей спальной всегда полумрак. Подозреваю, что миссис Такер всё же сдалась пытаться тут навести порядок. Она и постиранные вещи отдаёт мне руки, но уже не заходит, чтобы распахнуть шторы, не стирает пыль с полок и собрать пропитанное потом бельё, и тем самым наглядно доказывает мне свою правоту — я тут задохнусь и умру, если ничего не делать.

Отодвигаю тюль взглянуть на улицу. Высохшие разводы на стекле рвут очертания прохожих, как рвут и прячут они правду под скрипящие половицы своих крохотных домов. Люди и их секреты. В суете, в спешке, своих важных делах. Открываю окно, выглядываю в духоту и грохот трамваев. На небе — солнце и ни единого облачка. Будет невыносимая жара. А раз так… что бы мне надеть?

Осматриваю свежий шрам-бугорок; миниатюрный кратер розовыми морщинами уходил на участки здоровой кожи и терялся под волосами. Может, стоило всё же обратиться к магам-целителям, а не оставлять заживать это как есть? Уже б бегал, а не хромал, и следа не осталось бы. Впрочем, тогда я снова бы погряз в рутине магистериума, а так — я пока свободен в том, чем занять длительный больничный. Одеваюсь в повседневный тёмно-серый костюм, без галстука, без пиджака, и в простую жилетку потому что еду на частное дело. Беру часы, деньги, документы, вешаю жетон на пояс. Карточки от клиента останутся в рабочем кабинете — не хочу, чтобы их кто-то увидел, только лишние вопросы возникнут.

Причёсываю седеющие волосы. Похлопываю себя по щетинистым щекам.

— Красавец, — хвалю отражение и натянуто улыбаюсь. — Впору чтобы сходить на свидание с трупом.

Фыркаю. И даже смеюсь, тихо и печально. Со вздохом выхожу из спальной комнаты, прикрываю дверь. Стою перед ней, смотрю на трещины в старой краске. Их стало больше? Или то просто так кажется?.. И слушаю тихие голоса из-за соседней прикрытой двери. Сверяюсь — девятый час утра, в такое время Алина только просыпается. Лучшее время за день, когда она только-только потягивается и падает в обморок от переутомления. На её голос приближаюсь к двери, заглядываю в просвет.

Облокотившись о подушки, Алина кивает сидящей напротив миссис Такер. Гувернантка тихо рассказывает план на день:

— …урок истории, затем обед в гостиной, и, коль будет у вас желание, займёмся музыкой.

Алина кивает ещё сильней. Она всегда хочет заниматься музыкой, но ей никогда не хватает сил. Заметив меня в проходе, широко улыбается, вскрикивает:

— Папа! — и тянет руки.

Рукава ночной сорочки соскользают до плечей, обнажают острые локти и вчерашние чернила на запястьях.

— Доброе утро, Утёнок, — подхожу, нагибаюсь. Позволяю ей обхватить меня за плечи и прижаться горячей щекой к колючей шее. — Как спалось? Видела чудесные сны?

— Нет, — Алина отстраняется и строго смотрит на меня. — Видела, что ты на очень долго куда-то пропал. Па, ты что, бросишь меня?

И наигранно щурится — забаву выдают ямочки на щеках. Округляю глаза, перевожу взгляд на миссис Такер. Шёпотом уточняю:

— Откуда она узнала? Вы что, рассказали ей?

Удивлённая гувернантка отмахивается:

— Что вы, что вы, да я? Я никогда бы! А о чём вы?

Смеюсь, со мной смеётся и Алина.

— Вы забавные, — хохочет. Замолкает. Пугающе быстро серьёзность на её лице возвращает бледный цвет кожи и поджимает губы. — Па, а, па?

— Ну что?

— Мне правда такое снилось.

— Это лишь твои страхи, — беру паузу выразительно взглянуть на миссис Такер. Спохватившись, она шустро выскальзывает из детской. Занимаю её тёплое место на одеяле, беру дочь за руки. Холодные, маленькие для её десяти лет. — Послушай, мы об этом уже говорили с тобой много раз, так ведь?

— Говорили, — Алина опускает голову, прячет нос под воротник.

Злится, крепко держит меня за запястья, словно я растворюсь без её касания. Но я не исчезну просто так, по крайней мере — не сегодня. Говорю:

— Я всегда возвращаюсь домой.

— Не всегда… — протягивает Алина. Смотрит в сторону, нервно ведёт плечом.

— И давно? — заглядываю в круглое личико, но никак не могу поймать взгляд. — Давно моя девочка не спит по ночам?

— С начала Мая…

А что было?.. Точно. Седьмое Мая — день, когда меня подстрелили и увезли в лечебницу на полные сутки. Как же она должно быть волновалась!.. Притягиваю Алину ближе, обнимаю дрожащее тело.

— Будет тебе, Утёнок.

Вот она — моя гордость, моя кровинка. Глажу по угольным, как у её матери, волосам. С ночи косички потеряли упругость, пряди торчат по сторонам. Почти как вся наша жизнь, что начиналась так идеально, а теперь рассыпается, и со скоростью имперского дирижабля одна за другой вылезают проблемы. Но мы вместе, я и Алина, моя чудесная, прекрасная Алина. Ради неё я буду и дальше чистить улицы Хидемантики.

Пока она дышит, смеётся, и даже плачет, я буду рядом.

— Мне пора, — шепчу ей на ухо.

— На работу?

— На работу…

К женщине, чьё сердце вырвали из груди.