Эрнест Хемингуэй

Нахожусь под большим впечатлением от того, что пятая часть из принявших участие в только что проведенном опросе сочла загаданные цитаты Хемингуэя неинтересными.

Сразу скажу, тот факт, что такое количество подписчиков выбрали именно этот вариант, наполняет меня энтузиазмом и заставляет гораздо почтительнее отнестись к моим читателям (даже, возможно, с некоторой опаской).

Дело в том, что когда я пытаюсь представить себе, из какого состояния цитаты Хемингуэя могут показаться скучными и неинтересными (учитывая, какую цену Эрнест заплатил за свои исследования в области изменённых состояний сознания), передо мной предстает классический образ агхори из Варанаси, натертого свежим пеплом и сидящего на тигровой шкуре, расстеленной прямо на пепелище гхата... одной рукой агхори меланхолично выковыривает остатки поджаренного мозга из обуглившегося черепа, второй — затягивается время от времени любимой трубкой с ганджой, третьей — держит капалу со священной сомой, четвертой — участвует в очередном опросе нашего блога, отдыхая после бурной ночи, проведенной с Кали, вселившейся на это время в подходящий по качеству труп.

Тот факт, что такие существа в человеческом обличье проявляют, пусть и слегка пренебрежительный, но несомненный интерес к нашему блогу, поневоле заставляет меня отказаться от всех попыток заинтриговать читателя в данной заметке и выбрать в качестве основного шершавый язык медицинского плаката.

Буду с вами полностью откровенен: конечно, в другой ситуации писатель номер один Америки двадцатого века, лауреат нобелевской и пулитцеровской премий мог бы быть интересен и чисто из литературных соображений, но в нашем блоге и в нашем пазле он появился исключительно потому, что мы всерьез затронули тему буквы "Б" и техники Безопасности, которая потребуется нам при работе с определенными состояниями сознания.

Эрнест Миллер Хемингуэй — довольно яркий пример того, что такого рода предосторожности отнюдь не излишни. Конечно, я не буду пересказывать его биографию, но хотел бы обратить ваше внимание на некоторые малоизвестные детали, иллюстрирующие весьма простую мысль.

Весь секрет успеха текстов, а также секрет биографии Эрнеста Хемингуэя, которая в общем-то была точно таким же текстом, просто написанном не карандашом, а собственным телом, тот секрет, о котором вы не прочтете в википедиях и официальных биографиях, состоял в том, что, как и многие другие авторы нашего блога, он был профессиональным исследователем Измененных Состояний Сознания (далее ИСС).

Здесь вынужден буду напомнить несколько медицинских фактов из нейробиологии мозга, которые известны, полагаю большинству наших подписчиков, живущих в двадцать первом веке, но были совершенно неизвестны никому каких-то сто лет тому назад, во времена молодости Хемингуэя.

Шесть ключевых нейрохимических веществ, вырабатываемых при определенных условиях человеческим организмом, — дофамин, норэпинефрин, анандамид, серотонин, эндорфин и окситоцин, смешанные в разных пропорциях являются чем-то вроде дверей, открывающих путь к измененным состоянии сознания, в том числе и к тем из них, что были особенно ценимы человечеством, — состоянию Потока, состоянию Экстаза, состоянию глубокой медитации, состоянию боевого транса, состоянию разговора с Богом и многих других состояний.

Например, снижая уровень гормонов стресса, таких, как норэпинефрин и кортизол, и наращивая уровень гормонов удовольствия (дофамин, эндорфин, серотонин и окситоцин) на выходе получаем возможность синхронизации субъектов, идеально подходящее для формирования сообществ, технологию преобразования индивидуальных эго в коллективное сознание, стимулирующее самоотрицание, замедляющее субъективное восприятие времени и приводящее нас в благоговейный трепет. Если помните, в нашей заметке об ордене Игнатия Лойолы https://telegra.ph/Ignatij-de-Lojola-10-06 были описаны некоторые практики, которые позволили ему достигать подобного эффекта со своими последователями.

Сейчас мы можем просто подобрать нужную конкретному индивидууму дозу гормонов для "взлома сознания" и "передвижения точки сборки" в требуемом направлении, но раньше любые попытки достичь таких состояний были достижимы либо в результате длительных практик в рамках какой-то традиции (здесь вспомним о тех наших читателях-агхори, которые практикуют "тантру левой руки"), либо в результате приема психоделических веществ, среди которых самым распространенными и общественно приемлемыми были алкоголь и табак, либо в результате того, что человек сознательно или бессознательно создавал ситуацию, которую его организм воспринимал как смертельно опасную, начиная при этом синтезировать и выбрасывать в кровь те самые соединения, которые позволяли ему получить доступ к "незадокументированным возможностям мозга".

В одном из этих состояний — назовем его "состоянием потока", с повышенным содержанием серотонина, норадреналина и дофамина Хемингуэй писал свои тексты. Чтобы легче попадать в это состояние, он работал по принципу "пиши под кайфом, редактируй с похмелья".

Каждый день после завтрака он выпивал рюмку водки, а к вечеру сфера его интересов перемещалась в сторону коктейлей и виски, на Кубе он выпивал гигантские дозы дайкири и мохито, там же доктор Рафаэль Баллестеро подсадил Хемингуэя на пагубное сочетание резерпина и риталина.

Но писать из состояния потока Хемингуэй хотел прежде всего о самых важных для него состояниях, — тех самых, что достигались тогда только в результате непосредственной близости к смерти. Сейчас этим занимается нейротеология, а необходимый эффект достигается путем сочетания сенсорной депривации и кетамина (почитать об этом можно у Джона Лилли)

И, как человек добросовестный, он сделал все, чтобы испытать и эти состояния тоже. В первую очередь его интересовало состояние экстатического переживания смерти, как религиозного феномена, и, взглянув теперь на его биографию с этой точки зрения, мы многое поймем иначе...

И, возможно, поймем, почему Дж. Джойс в свое время заметил: «Застрелит меня Хемингуэй или нет, но рискну сказать, что я всегда считал его глубоко религиозным человеком».

За свою жизнь Хемингуэй умудрился пережить сибирскую язву (во время медового месяца со второй женой), малярию, амебную дизентерию, рак кожи, пневмонию и диабет.

В 1918-м в Италии он попал под минометный огонь и получил серьезные осколочные ранения обоих ног (в госпитале вытащили 26 из более чем 200 осколков и заменили коленную чашечку алюминиевым протезом), во Второй мировой войне ему повезло больше, серьезных ранений он избежал, но непосредственно на передовой и под обстрелом он умудрился находиться даже дольше, чем во времена первой мировой войны и испанской гражданской войны, в которой он тоже принял участие.

В 1930-м в Америке он попал в автокатастрофу, закончившуюся переломами, травмой головы, но, самое главное — сломанной "пишущей рукой" которая заживала больше года, впрочем, автоаварий в общей сложности было три, и самая опасная была в 1944-м в Лондоне, после которой ему в общей сложности наложили 50 швов.

В 1953-м в Африке он выжил в двух авиакатастрофах, пережил разрыв почки, гепатит, разрыв селезенки, перелом основания черепа, раздробленный позвонок, который, по мнению врачей, должен был оставить его на всю жизнь парализованным.

И все эти смертельные болезни, травмы и ранения вовсе не лишали его желания писать, ежедневно поглощая огромные дозы спиртного, драться в парижских барах бок о бок с Джеймсом Джойсом, заниматься своими многочисленными и крайне опасными хобби, включая корриду, охоту на львов, практически профессиональные занятия боксом и экстремальными видами спорта, особенно на меня произвела впечатление стрельба из пулемета в акул, чтобы они не мешали установить мировой рекорд по ловле марлинов ))

Они, как ни парадоксально, помогали ему в его нелегком писательском труде.

По сути каждая книга Хемингуэя написана собственной кровью и норадреналином.. В том числе и строки о том, что "...мир ломает каждого".

28 октября 1954 года Хемингуэю присуждают Нобелевскую премию по литературе, но из-за травм он не едет в Швецию. Письменное послание Нобелевскому комитету от имени писателя зачитывает посол США в Швеции Джон Кабот. Там есть такие строки: «Именно потому, что в прошлом было столько великих творцов, современному писателю приходится идти далеко за те границы, за которыми уже никто не может ему помочь»

Характерно для Эрнеста, что когда он говорит о своих конкурентах писателях (а в числе таковых он скромно рассматривал только умерших), он говорит в терминологии боксера-любителя: «Я начал очень скромно и побил мистера Тургенева. Затем – это стоило большого труда – я побил господина де Мопассана. С мистером Стендалем у нас два раза была ничья, но, кажется, в последнем раунде я выиграл по очкам. Но ничто не заставит меня выйти на ринг против господина Толстого, разве что я сойду с ума или достигну несравненного совершенства».

Остается обьяснить, почему этот нор-адреналиновый наркоман все же закончил жизнь самоубийством...

2 июля 1961 года в своём доме в Кетчуме, через пять недель после выписки из психиатрической клиники Майо, Хемингуэй застрелился из любимого ружья итальянской марки Bernardelli, не оставив предсмертной записки. Было бы грешно не заметить вскользь, что трое его сыновей впоследствии продали право назвать модель этой двустволки "Hemingway".

Некоторые побудительные причины такого решения сейчас стали яснее, чем пятьдесят лет назад.

Тем более, что первоначально Мэри, последняя супруга Эрнеста, убеждала полицейских, журналистов и знакомых, что муж погиб случайно, выстрелив при чистке ружья. И только по прошествии пяти лет, в 1966-м году она наконец призналась, что это было самоубийство.

Последние пару лет до кончины писатель считал, что находится под пристальным вниманием спецслужб. Его семья и друзья не воспринимали его подозрения всерьез, считая его поведение манией преследования.

Однако, уже через 20 лет после смерти Хемингуэя, "внезапно" выяснилось, что если у вас паранойя — это еще не повод считать, что за вами никто не следит ))

Биограф Хемингуэя и его близкий друг на протяжении 14-ти лет, А. Е. Хотчнер, написал в 2011 году в «New York Times», что в поздние годы Хемингуэй страдал ужасной паранойей, думая, что за ним следит ФБР, однако, в итоге его подозрения оправдались. «Я живу как в аду. В чертовом аду. Они все прослушивают. Вот почему мы ездим на машине Дюка. В моей «жучки». Прослушка везде. Не могу пользоваться телефоном. Почту перехватывают». – Хотчнер цитирует слова Хемингуэя, сказанные им вскоре после 60-го дня рождения.

Он вспоминает, как считал, что великий писатель сходит с ума, продолжая без конца твердить о том, что его телефон прослушивается, а почта перехватывается. Велико же было удивление Хотчнера, когда ФБР, в соответствии с Законом о свободе информации, открыло доступ к архивному делу Хемингуэя.

«Все эти годы агенты следили за каждым его шагом и прослушивали телефонные разговоры», - пишет Хотчнер.

Где бы он ни был: дома или в психиатрической лечебнице — повсюду были установлены жучки.

Во время лечения он звонил своему другу с телефона в коридоре клиники, чтобы сообщить, что жучки расставлены и в клинике. В досье ФБР имеется подробная информация агента о лечении писателя в клинике Майо в 1961 году в Рочестере. Агент доложил своему руководству, что Хемингуэй находится в медицинском центре под именем Джордж Савье. В сообщении отмечается, что писателя лечат электрошоком. Из этого следует вывод, что среди врачей Хемингуэя были информаторы и, возможно, сотрудники ФБР.

Никакой мании преследования, возможно, и не было, а было целенаправленное наблюдение ФБР за жизнью и деятельностью писателя.

Впрочем, не исключено, что и директор ФБР Джон Э. Гувер был в чем-то по-своему прав.

В 2009 году в издательстве Йельского университета вышла объёмная книга «Шпионы. Взлёт и падение КГБ в Америке». Её авторы — два американца: Джон Хейнс, Харви Клер, а также бывший офицер КГБ, перебежчик Александр Васильев. Из неё следует, что последний, имея в своё время доступ к архивам Службы внешней разведки, выяснил, что писатель якобы сотрудничал с КГБ под псевдонимом Арго. Толку от него, правда для КГБ особого не было, учитывая, что доступа к секретам Хемингуэй не имел, но для самого Хемингуэя этот факт вполне мог быть дополнительным драйвером для генерирования необходимых ему состояний сознания.

В статье из «The New Yorker» было опубликовано высказывание Хемингуэя о том, как он представляет идеальную старость:

«Чего бы я хотел, когда стану старым, так это быть мудрым стариком, который не умеет скучать», - сказал он, а затем прервался ненадолго, пока официант ставил перед ним блюдо со спаржей и артишоками и наливал "The Tavel". Хемингуэй сделал глоток вина и кивнул официанту.

«Я бы хотел увидеть новые истребители, лошадей, балет, велосипедистов, женщин, тореадоров, художников, самолеты, негодяев всех мастей, новые кафе, самых знаменитых шлюх, рестораны, выдержанное вино, кинохронику, но в итоге не написал бы обо все этом и строчки», — продолжает он.

«Зато я бы в огромных количествах писал письма своим друзьям и получал бы ответные от них. Я хотел бы хорошо заниматься любовью вплоть до 85 лет, как Клемансо. Но я не хотел бы походить на Берни Баруха. Я не стал бы все время просиживать на лавочках в парке, впрочем, иногда я ходил бы туда, чтобы покормить голубей, но я уж точно не носил бы длинную бороду, так что стал бы единственным стариком не похожим на Дж. Бернарда Шоу».

Он замолчал и провел рукой по своей бороде, потом задумчиво оглядел комнату. «Никогда не встречался с мистером Шоу», — сказал он.

«Еще никогда не был на Ниагарском водопаде. Но я бы обязательно поучаствовал в конных бегах на качалках. Тут вы не добьетесь высот, пока вам не исполнится хотя бы 75. Затем я бы заполучил себе какой-нибудь молодой бейсбольный клуб, может, такой, как у мистера Мака. Но я не буду жестами руководить своей командой во время матча – нарушу, так сказать, традицию. Пока еще не придумал, о чем бы дельном я мог им просигнализировать. А когда и с этим будет покончено, я стану самым симпатичным мертвецом со времен Красавчика Флойда.

Только дураки надеются на загробную жизнь. Кого, к чертям, может заботить жизнь души, когда долг каждого достойного человека – суметь распроститься с ней без лишних сожалений. Точно также, когда вы продаете нечто особенное для вас, но владеть которым вам уже не по карману, запросив за него как можно больше, так, чтобы оно стало самым дорогим из всего, когда-либо проданного. Не так уж трудно – умереть».

Он смеется, сначала беззвучно, а затем в полный голос. «Больше никаких забот», - говорит он. Прямо пальцами, Хемингуэй берет длинную ниточку спаржи и рассматривает ее без всякого энтузиазма. «Только лучшие из нас умирают, не жалея об этом», - наконец произносит он (цитируется по Todd Van Luling)

Вместо идеальной старости он попал в психиатрическую больницу.

Дело в том, что писатель длительно переживал сильную возрастную гормональную перестройку организма. Чтобы вернуться в состояние потока, Эрнест увеличивал дозы спиртного и резерпина, получился своего рода замкнутый круг.

Возрастные изменения и убеждённость Хемингуэя, что за ним следят агенты ФБР, совпали по времени. Врачи, не утруждая себя анализом или дополнительными исследованиями, вынесли однозначный вердикт: у пациента маниакально-депрессивный синдром.

Возможно, консультации опытных эндокринологов, могли бы помочь Хемингуэю справиться с непростым состоянием гормональной перестройки, но этого сделано не было.

Но даже если верить поставленному диагнозу, — выбранный способ лечения писателя вызывает сегодня недоумение и удивление многих медиков.

Решение врачей клиники Майо применять электрошок, учитывая, что эти процедуры у десяти процентов больных заканчиваются летальным исходом, не могло не удивлять. В 1960-е годы уже существовали медицинские препараты, которые могли справиться с состояниями таких больных, не нанося большого вреда работе головного мозга.

В процессе «лечения» в клинике Майо были проведены одиннадцать процедур и позднее ещё две, которые привели к безвозвратной утрате памяти Хемингуэем и потере возможности заниматься творчеством. Прекращены эти процедуры были только после решительного требования самого Э. Хемингуэя. Можно лишь удивляться, что Мэри, зная, как болезненно переносил муж сеансы электрошока (он похудел более чем на 20 килограммов), имея представление об их тяжёлых последствиях, допустила проведение такого варварского лечения.

Как только Хемингуэй понял, что он не может написать ни строчки после этого "лечения", жить стало незачем.

P.S.

В 1935 году друг писателя капитан Декстер подарил ему необычного котенка. На каждой его лапке было по шесть пальцев.

После этого писатель стал одним из самых известных любителей полидактильных кошек.

Котенка назвали Сноубол (Снежок), и с той поры коты в доме Хемингуэя не переводились. К концу Второй мировой войны в его доме жили больше 20 котов, половина из которых были шестипалыми.

P.P.S.

Если говорить о рекомендациях, то кроме "По ком звонит колокол", рекомендую перечитать при случае «Праздник, который всегда с тобой» .

Самая светлая книга Эрнеста про счастье, которое возможно только в юности, написанная им в шестьдесят пять.

P.P.P.S.

О Хемингуэе как о художнике на русском языке лучше всего сказал, пожалуй, один из наших любимых авторов, — Юрий Карлович Олеша.

Процитирую несколько строк из его книги "Ни дня без строчки"

"Художественная сила Хемингуэя исключительна. Почти на каждой странице выпущенного Гослитиздатом двухтомника его произведений – а этих страниц больше тысячи – имеется нечто такое, что способно, нам кажется, задержать на себе восхищенное внимание читателя.

   Как превосходна, например, та сцена из романа «Прощай, оружие!», где полевая жандармерия выхватывает из толпы, бегущей вместе с отступающей итальянской армией, старых и заслуженных офицеров, которые не могут в данном случае не отступать, и демагогически, если можно так выразиться, их расстреливает. Не будет смелостью сказать, что это написано близко к уровню знаменитых военных сцен «Войны и мира», скажем, той сцены, когда Багратион под Шенграбеном идет впереди полка…

   В другой книге есть эпизод ссоры между врачом полевого госпиталя и артиллерийским офицером. Оба – оттого что после боя окружены страшной обстановкой госпиталя – находятся в истерическом состоянии, оскорбляют друг друга, и в конце концов врач в ярости выплескивает в глаза офицера блюдечко йода. Темп этой сцены, ее ракурсы, колорит так странно хороши, что даже не можешь дать себе отчета, читаешь ли книгу, смотришь ли фильм, видишь ли сон, присутствуешь ли при совершающемся на самом деле событии. Или как, например, не признать великолепным место из романа «Иметь и не иметь», показывающее нам медленное движение по течению судна, которое никем не управляется, поскольку четверо его пассажиров убиты, а капитан тяжело ранен и умирает. Они перебили друг друга. Это отнюдь не романтические причины, а следствие жестокости, алчности, страха…  Как художник, Хемингуэй, изображая эту картину, проявляет поистине мощь. Моторную лодку мертвецов, пишет он, сопровождали маленькие рыбы разных пород, и когда сквозь пробоины, образовавшиеся в результате стрельбы, падала капля крови, рыбы тотчас бросались к ней и проглатывали ее, причем некоторые, будучи менее проворными, в момент падения капли оказывались по другую сторону лодки и не успевали полакомиться".