Дыхание | Part 1
private letters♫ Alina Libkind - Songs About Love ♫
Всё как всегда.
Сладковатый запах гортензий. Я знаю, что цветы стоят в вычурных вазах, которые достались ему в наследство. Мое обоняние достаточно чувствительное для того, чтобы уловить их, как говорят, тонкий запах, но в носу свербит. Мне не нравится. Я почти готов чихнуть, но не позволяю себе эту слабость - просто стараюсь дышать ртом. Я обмолвился как-то об этом… попросил сократить количество цветов, даже не убирать совсем, раз они ему так нравятся.
Когда я пришел вновь, ничего не изменилось. Все гортензии по-прежнему были на своих местах.
Он меня не послушал.
Он никогда меня не слушает. Но понял я это не сразу.
Ворс колюче впивается в ступни-колени-голени. Когда-то давно, когда думал, что у этого человека из холодного только глаза, я видел, как он задумчиво смотрит на мою покрасневшую кожу. Ссадины действительно доставляли мне неудобство, но я не хотел жаловаться, я думал… неважно.
Когда я в очередной раз упал вниз, прибитый его низким, глубоким голосом к полу, жесткие ворсинки чувствовались больнее, чем в прошлый. Он сказал, что мне показалось. Я поверил.
Тогда и множество раз после кожа краснела сильнее.
В полумраке я едва могу угадать его тонкий, аристократичный силуэт. Я знаю, что он сидит в кресле. Возможно, покачивает огневиски в круглом, как шар, стакане… столько времени прошло, а я все никак не запомню, как он называется. Не думаю, что это важно. Так или иначе, мне не доводилось пробовать алкоголь из подвалов этого дома.
Интересно, доставляет ли ему удовольствие видеть меня таким… хотя, о чем это я. Если б ему не доставлял вид Фреда Уизли, голого, на коленях, то я не стоял бы здесь.
- Подойди, - тихо приказывает он.
И я ползу, как послушная псина. Подняться на ноги даже не думаю. Мне не так уж и важно, сотру ли колени. Конечно, сотру.
Я щурюсь, но выражение его лица остается недоступным: мне не слишком повезло той весной, в ночь после Бельтайна. Помню, когда-то я просил его делать свет ярче, но…
Я ведь уже говорил, что он никогда меня не слушает?
Он так близко. Грудью могу ощутить тепло, которое идет от его тела. Не согревает. Пальцы на моих шрамах - холодные. Он любовно оглаживает следы, оставленные на мне Битвой: под правым глазом, на шее, ведет по груди поверх несуществующего соска. Прикосновение легкое, на рубцах - не чувствуется, но я вижу движения кисти в полутьме. Немного ведет, в голове становится гулко. Отчасти пьяно.
От него пахнет парфюмом и собственной кожей. По сравнению с его блядскими гортензиями, запах слабый, но я хорошо различаю нагретое солнцем дерево, карамель, хвою. Свобода. От него пахнет свободой, весной и временем до, но чего-то будто бы не хватает. Глаза становятся не нужны - достаточно просто дышать; прикрываю веки, вызываю в памяти образ, печатаю на сетчатке. Пытаюсь вспомнить: весна, Хогвартс. Дышу-дышу-дышу, но что-то мешает.
Теодор.
Холеные пальцы жестко сжимают подбородок.
Распахиваю глаза. Вижу его.
Нотт.
От ощущения сильной хватки в голове что-то щелкает, от взгляда в глаза - близко - дыхание превращается в кашу. Можно подумать, после всего, что случилось, и всего, что происходит сейчас за стенами этого дома, он будет меня ненавидеть. Но нет, его взгляд не злой.
Холодный.
Яркие полные губы, абсолютно непозволительные для таких, как он, растягиваются в кривой ухмылке. Такой рот положен омеге, определенно - не бете. Я все еще помню, какой он на ощупь. По Теодору же видно: он доволен. Отстраняется, откидывается в спинку глубокого кресла. Вся его поза кричит о разврате. О похоти.
- Давай, детка, - развязно тянет он, расстегивает ширинку и приглашающе расставляет ноги.
Голодный.
Его член вялый. Увы, случилось так, что в наших встречах никто не умирает от страсти, как любят писать в романах, и мягкий пенис полностью помещается в рот. Пока. Потому что я точно знаю, что нужно сделать, чтобы Нотт меня выебал. Не трахнул, нет, а именно выебал.
Я сосу нежно и слюнявлю как можно больше, работаю языком и двигаю крайнюю плоть. Утыкаюсь носом в стриженый пах. Если завернуть губы на зубы и по пути к головке осторожно помять - член упругий. Пружинит. Более крупный, чем у омеги, но не такой большой, как у альфы, со временем он становится тверже, увеличивается в размерах. Дыхание Теодора - глубже. Пока могу достать языком до яиц, делаю это. Встречаюсь кончиком носа с низом его живота, жмусь грудью к сиденью кресла.
Он все так же пахнет свободой.
Я чувствую тяжесть на языке и не жалею слюней, даю им стекать изо рта. Ему нравится смотреть на мое мокрое лицо, на блестящие губы, растянутые вокруг его ствола. Съезжаю назад. Головка гладко проходится по нёбу: вперед, сразу назад - кратко. Повторить.
Открываю рот шире. Знаю, он смотрит. Плоско провожу языком по округлой плоти: по срединной борозде веду от уздечки и выше. Вожу вверх и вниз по уретре. На языке становится солоновато. От всего, что я делаю с Ноттом, у меня привстает.
Смешок сверху. Теодор зарывается в мои волосы, массирует кожу головы и с силой давит на затылок. Я едва успеваю напрячь язык и сделать из него “заслонку”: что ж поделать, рвотный рефлекс победить так и не удалось.
Нотт натягивает мой рот не щадя. Глаза слезятся, по щекам потекла соленая вода.
Теодор замирает и снимает меня со своего члена, больно тянет за волосы, заставляя задрать лицо. Наклоняется. Близко. Он завороженно вглядывается в мои глаза, прослеживает путь моих слез до подбородка и обратно. Облизывается.
О, я знаю, что за этим последует. Мне нравится думать, что я могу приворожить его хотя бы так.
- Моя шлюшка, - тянет Теодор гласные и ухмылку. - Моя грязная шлюшка…
Конкретно сейчас он выглядит так, будто влюблен. А как он пахнет!
Да-а, не я один увяз в этой абсолютной в своей противоестественности связи по самые гланды. Уж не знаю, что во всем этом находит он сам, но не сомневаюсь: ему, определенно, доставляет. Впрочем, еще бы.
- Кто бы мог подумать, Фред, - он встряхивает меня за волосы, заставляет сцепить зубы, чтобы не застонать от боли, - что нарушитель всех возможных правил, героический близнец окажется в подобном, - Теодор презрительно фыркает, - положении… что альфа-лев будет ползать у ног беты-змеи… Будет сучкой. Будет выпрашивать член.
О, Мерлин. Мне почти смешно, но от его интонаций, дерзких, презрительных, вкрадчивых, мой обделенный вниманием член дергается. И еще, потому что он сильнее тянет за волосы - больно. Сильнее пахнет хвоей. На моих бедрах влажно.
И впрямь сучка.
- Ты же сам сказал, - сдавленно хриплю я, - нарушитель всех возможных правил, - и, не удержавшись, хрипло лаю от веселья.
Надо же. Альфа Фред Уизли - сучка беты Теодора Нотта. Звучит, и впрямь, как бред.
Он хмыкает и отпускает меня. Приказывает:
- В кровать.
И я ползу в кровать, на четвереньках, отклячив зад. Теодор идет следом. Я забираюсь на постель, встаю в коленно-локтевую, задом к центру комнаты. Слышно, как на пол падает одежда. Я не оборачиваюсь: мне не стыдно, просто в голову лезут ненужные мысли, вернее, воспоминания. Наверное, потому что тогда тоже была весна, поразительно похожая на ну, что чувствуется сейчас.
Погода. Это всё просто погода, и не важно, что за окнами - черная пустота. А если не она виновата, значит, фиалки, которые, я заметил, появились среди гортензий.
Несмотря на прохладное преддверие весны, здесь жарко. Марево. Это просто чертово марево. За плотный полог не проникнет кислород - сейчас ему нельзя, ни на кнат.
- Фред, ах, Фред…
Так сладко, что Фред, черт побери, умрет, если это когда-нибудь прекратится. Безумие, думает он, утыкаясь носом в нежную шею, прямиком в пахучую железу. По обонянию бьют мёд, роса и фиалка. Фред задыхается, хапает густой воздух, но в горле, кажется, не воздух вовсе - концентрат феромонов. Дыхания не хватает.
- Давай, - обжигает шепотом, - давай… как хорошо, ох, я сейчас…
Трепещет мягкое, упругое нутро. Джордж сжимает его член плотнее, активнее подмахивает бедрами. Он уже ничего не соображает, кровать под ним мокрая, сам он в поту и почти бредит. Фред рад бы откинуть тяжелую ткань, дать ему воздух, но никто не должен знать о том, чем они занимаются под пологом тишины.
- Узел, - хрипит Джо. - Хочу с узлом… хочу тебя полностью…
Он замирает, смотрит-смотрит-смотрит, и Фред не может ему отказать, только не ему. Только не своему близнецу-омеге в беспощадной, сокрушающей их обоих течке. Он загоняет член глубже, и Джордж жалобно стонет. Там, внизу, он сжимается сильнее, сокращается бешено, хаотично, и Фред понимает: это неизбежно. Оргазм рушит до основания, но Фред продолжает мелко вбивать в кровать алчущее, податливое тело.
“Еще, еще!” - просит Джо.
Фред умрет, если остановится, и позволяет узлу раскрыться. Он чувствует себя нужным, сильным, принадлежащим своему омеге.
Хорошо, что они не забыли про контрацептивное зелье.
Холодная ладонь легла на ягодицу. Оттянула.
Я все еще чувствую фантомное тепло Джорджа на животе, и в то же время зад обдает холодом очищающего, а сразу после - щиплет расслабляющим. На анус льется смазка. Кожа покрывается липкими мурашками. Длинные пальцы бесцеремонно давят на мышцы, проникают без сопротивления. От контраста нежности в голове и методичного напора в заднице я возбуждаюсь сильнее; воспоминания и реальность мешаются: Джо тоже тогда был влажным, как и я сейчас.
Вот только Джорджу - можно: он - омега.
Не могу сказать, что, когда позволяю топтать свою гордость, так уж часто вспоминаю о своей первой любви или думаю о том, что я не омега, а альфа. Наверное, поэтому, с непривычки, мне вдруг становится стыдно.
- Расслабься, - Нотт звучит безразлично. Он не ждет, когда я отпущу напряжение, и приставляет головку ко входу. Уверенно, твердо растягивает мышцы.
Неотвратимо.
Я делаю всё, что от меня зависит, чтобы избежать боли. Расслабляюсь и закрываю глаза, но это не спасает меня от мысли, что сегодня под ботинками Нотта исчезнет не только моя гордость - последние фиалки превратятся в грязь, похожую на ту, что случилась с землей той весной, после течки Джорджа.
Пахнет росой и мёдом.
Фред прижимает Джорджа к стене. Ему так мало, так не хватает, так нужно провести губами по родным веснушкам, мазнуть по щеке, спуститься ниже, чтобы не встретить чужие губы. Он хмурится, глядя на нежную щеку и трепещущие в свете факелов ресницы.
- В чем дело? - обеспокоенно спрашивает он.
Джордж смотрит в сторону, чуть кренит подбородок к плечу. Будто защищается от нежелательных прикосновений. Его грудь замерла в приподнятом состоянии - он даже не дышит, и Фред отчаянно не понимает, с чем может быть связана такая реакция; легонько касается нежной щеки, зовет негромко.
С искусанных губ срывается судорожный выдох. Джордж резко повернулся. Носы столкнулись, и Фред, еще секунду назад остро нуждающийся в его прямом взгляде, недоуменно отпрянул. Так Джордж смотрит на него впервые. С таким бессильным раздражением любящие омеги не смотрят на своего альфу, если только не…
- Нам нужно прекратить… все это, - решительно говорит Джордж.
Слова после заминки слышатся как полый пластиковый шар. Ответ тихо катится по коридору. До Фреда он докатывается не сразу.
- Но… почему? - спрашивает он и ненавидит то, как беспомощно звучит его голос.
Джордж смотрит куда угодно, но только не на брата.
- Я встретил своего альфу.
Ответ он не ждет. Зябко кутаясь в мантию, Джордж уходит, не оставляя Фреду после себя ничего. В закутке пустынного коридора даже запаха фиалок не остается, и Фреду остается только кивнуть вслед - на большее его не хватает.
Он смотрит вниз на танцующие блики и тени. Дыхание спирает. Мысль, что Джордж не мог смотреть на Фреда так, как смотрел минуту назад, теряет свою актуальность.
Крупный пенис продвигается внутрь, сильно натягивает стенки. Стальная хватка на бедрах. Дышу глубоко и размеренно. Член во мне раза в полтора меньше, чем у меня - бета же - но от этого ни разу не легче. Мне не больно, но натянут я так, что кажется: еще чуть-чуть и задница лопнет, как красный воздушный шар, проткнутый иголкой. Кровавые ошметки попадут Теодору на руки и на живот, заляпают фактурную грудь и красивое лицо. Вряд ли он устроит истерику по этому поводу.
Удивленно хмыкнет, встряхнется, пройдется по себе очищающим - да.
Паниковать, срочно ехать в Мунго зашивать лопнувшую жопу - нет.
О, Мерлин. Абсурдный образ. Смешно, и я расслабляюсь окончательно, двигаюсь Нотту навстречу. Ягодицы бесшумно встречаются с его пахом. Раздвигаю колени шире, опускаю бедра ниже, поднимаюсь с локтей на ладони. Я знаю, что в такой позе любой человек смотрится невъбенно: почти так же, как Нотт в любом положении, настроении, в любое время суток.
От шумного выдоха волосы на затылке шевелятся; невольное действие - случайная ласка. Щекотно, по задней стороне шеи к плечам бегут мурашки, я тону в дереве и хвое. Теодор замирает. Правая ладонь отпускает бедро и сразу ложится на шею, обхватывает привычно, уверенно. Он подается назад медленно, вперед - резко. И снова - медленно, с оттягом.
Дышать не получается с первого движения: ладонь на горле мешает; в этой позе вся длина члена проходится по простате. Я сглатываю. Когда он трахает так, я чувствую каждый миллиметр его ствола, и это выворачивает меня наизнанку… но этого мало.
Мне недостаточно.
Мне всегда недостаточно, но сладкий трах и непрошенная почти-нежность снова уносят меня в ту весну.
Снег сошел с окрестностей Хогвартса, Шотландию ласкает ранняя весна. Запахи влажной земли и зелени кружат юные головы, и даже профессора, кажется, попали под их влияние…
Фред хмыкает. Ну, кроме Амбридж, разве что, вспоминает он прошлый год. Говорят, она долго сидела на подавителях и убила в себе омегу, оттого и стерва: завидует.
…кроме него самого. Он спешит уйти от людей подальше, желательно, не глядя по сторонам. Не хочется бередить свежую рану - сердце все еще в месиво.
Он сбегает к Черному озеру, но и здесь не находит покоя: слышит смущенный девичий смех и мальчишеские восклицания, отголоски чужих разговоров. Глупо думать, что студенты не отправятся на прогулку к водоему, и Фред обходит всех стороной, огибает озеро. Он не хочет видеть никого из этих людей, пьяных от весны.
В прошлом году он и Джордж не вылезали из-под тяжелого полога.
Этой весной Фреду больно. Он хочет спрятаться. Так он оказывается на другой стороне, возле огромного дерева, раскинувшего ветви куполом. Оно выглядит так, будто готово предложить ему убежище от всей несправедливости мира, и Фред не может устоять перед соблазном: смотрит в последний раз на большую воду, расколовшую реальность на ту, что принадлежит сумасшедшим, и ту, что досталась ему. Он бесшумно ныряет в безопасную сень… и замирает.
Здесь кто-то… стонет?