Дыхание | Part 2

Закатив глаза, Фред собирается сдать назад, но в последний момент останавливается. Девяносто девять к одному - это весенние студенты. Но этот один процент… Фред не простит себе, если позднее узнает, что убил кого-то бездействием. Тем не менее, он понимает, что, скорее всего, ошибся, поэтому накладывает на себя дезиллюминационное, чары неслышимости и скрытия феромов; на корточках движется вперед, осторожно заглядывает за дерево.

У него отвисает челюсть.

Там, на земле развернулась дикая картина. Настоящий сюрреализм. Потому что не может слизеринец Теодор Нотт лежать на Мальчике-который-выжил, не может так нежно вплетать длинные пальцы в непослушные черные волосы, а Гарри Поттер не может так жаждуще ему отвечать.

Фред никогда бы не подумал, что два беты в момент близости - иначе происходящее не назовешь - могут выглядеть так. Могут настолько сильно плавиться в объятиях друг друга. Задыхаться. Но они делают всё это. А еще стерильные, ничем не примечательные, анти-чувственные беты, как оказалось, пахнут.

Обычно едва уловимые феромоны сейчас бьют по рецепторам почище жалящего. Воздух здесь едва ли не гуще, чем во время течки омеги, когда он или она с альфой: нагретое солнцем дерево истекает горькой смолой, кора набухает от давления, как если бы магма просилась из жерла вулкана. Языки двигаются нежно, неторопливо, нижние челюсти - так, будто Теодор и Гарри хотят друг друга сожрать. Гарри гладит лицо Теодора пальцами, и тот задыхается, поддается ему. Они меняются местами.

Кажется, Фреду следует пересмотреть свои представления о бетах.

Не отрываясь от Теодора, Гарри нашаривает его ширинку. Нотт не отстает. Пара мгновений, и Поттер садится на его бедра, тут же наклоняется обратно, а Теодор сжимает их обоих в своих руках, двигает ими неспешно. Тихо, коротко стонет в распухшие красные губы. Спелая, сочная груша, разрезанная на кусочки, падает в жидкую карамель и тонет-тонет-тонет. Медленно и безумно сладко.

С ужасом Фред понимает, что у него встает, чего с ним не случалось с того дня, как его бросил Джордж.

Под сенью листвы щеки алеют. К высокому лбу прилипла каштановая прядь. Вздохи становятся громче, чаще, глубже - такими же глубокими, как и густая лесная чаща, где растет нагретое солнцем хвойное дерево, истекающее смолой, у подножия которого раскинулся пружинистый влажный мох. Гарри протяжно стонет, Теодор же во время оргазма похож на ангела.

В лесу - вагоны груш в карамели. Никаких фиалок. Фред понимает: так пахнет любовь, и жадно вдыхает; в штанах - стыдно и липко. Он не знает, что делать и как жить дальше. Ему недостаточно.

Кажется, он влюблен.

Мне всегда недостаточно, и в конечном итоге я получил то, что хотел, вернее, кого захотел. Это доказывает ладонь со стальными пальцами на моей шее, на бедре и член в моем заду. На самом деле, если имеешь дело с главным задротом потока - после Грейнджер, разумеется - и с мальчиком, которому каждый день приходится выживать, то глупо думать, что тебя не поймают.

Фред не может остановиться. Он сгорает от стыда и дичайшей, сокрушающей ревности. Плакучая ива становится для него магнитом, два тела под сенью - топкой наждачной тягой. Он становится свидетелем поцелуев, долгих и нежных, неторопливой ласки руками, первого раза, когда Теодор доставляет удовольствие Гарри пальцами, внутри. Сам Нотт отчего-то страшно стесняется. Фред боится выдать себя, но все равно давится смехом, глядя на краснеющего, как заря, взрослого пацана. Потом, правда, становится не до веселья: Поттер высовывает голодный язык, зарывается между упругих бледных ягодиц лицом, и Теодор хватается за траву у ног Фреда, краснеет еще больше и не находит в себе ни ругательств, ни стонов, ни воздуха.

Его соски острые, как египетские пирамиды, но сминаются и встают торчком вновь под языком Гарри, блестят от слюны, становятся ярче от всасывания, от покусываний. Он откидывает кудрявую голову. Он так хочет, так изнывает. Он полностью расслаблен лаской - хороший бета - и принимает в себя тягуче: в тот день они не смогли устоять друг перед другом.

“Почему не я?!” - кричит внутри себя Фред; ему стыдно и жарко. Он сам не знает, чего хочет - определенно, всего и сразу, а еще, кажется, он сходит с ума. Он хочет быть с ними, быть для каждого из них первым, во всех непозволительных, табуированных смыслах, но может только смотреть, издалека, исподтишка. Тело и сердце ноют по ним всё сильнее, он не может разобрать, кого и к кому ревнует: обоих ко всем или каждого - друг к другу. О Джордже он уже не вспоминает и не думает никак, кроме как о брате. Какой там Джордж, когда Фреду кажется, что сладкое и болезненное, яростное безумие между ним, Поттером и Ноттом никогда не закончится, до самого его выпуска, по крайней мере. Он не учитывает, что все вещи имеют свойство меняться. Одним вечером, ближе к лету, он дожидается, пока любовники покинут свое - их - убежище, чистит белье от спермы и выныривает из-под купола ивы. Тут же в горло упирается палочка.

Перед ним Гарри. Решительный, злой, бледный. Фред растерян и вместе с тем хочет стереть гротескную маску нежностью пальцев, но просто стоит, сглатывая и морщась. Дыхание замирает.

- Я знаю, ты давно здесь. Тебе нравится Теодор, ты постоянно смотришь на него, - жестко говорит Гарри, и столько в нем воли, что Фреду кажется, что альфа из них двоих именно он.

“Не только на Нотта - на вас обоих!” - хочет выкрикнуть Фред и молчит - лишь смотрит, готовится к сцене ревности, но Гарри его удивляет:

- Я не вернусь в Хогвартс в следующем году, - сочные зеленые глаза режут, в голосе - твердая горечь. Он опускает палочку и шагает ближе, говорит с нажимом: - Обещай мне, что не дашь ему попасть в неприятности! Обещай мне, - Гарри хватается за воротник мантии, жестко встряхивает, и затылок бьется о ствол ивы, - что не дашь ему умереть!

Фред смотрит в глаза одного из своих любимых. Столько всего в его взгляде, в стремлении уберечь и в боли, в самом Гарри: смола и дерево, груши и карамель. Хвоя и мох. В нем столько столько любви… и отчаяния. Фред видит: Гарри самому нужны защита, опора. До него вдруг доходит: этот год они могут не пережить. Становится страшно. Больно. За себя, но за них - больше, а еще за несостоявшееся “вместе”, и он поспешно кивает: обещает, что убережет, защитит, не даст сгинуть. Первый инстинкт альфы - защита омег и бет.

Злое лицо разглаживается. Гарри улыбается - верит. Нежности для этого не потребовалось - лишь обещание сохранить Теодора.

Мне повезло, что Теодор - не альфа. У него нет узла, член помещается проще, чем могло быть. В целом, то, что происходит сейчас, очень хорошо, и все же недовольно двигаюсь в рассинхрон, мотаю раздраженно головой. Не думаю, что конкретно в этот момент Нотт думает о моем комфорте, что уж говорить об удовольствии: хватка не шее становится сильнее, движения - резче. Лучше, но всё еще не идеально, и я хриплю:

- Знаешь, Нотт…

Он замирает. Наверняка прекрасно знает - за столько-то раз - какими будут мои слова, и все равно ждет их. Будто не может дать себе волю взять то, что хочет, без спускового крючка.

Я бью:

- А ведь Гарри любил тебя. Любил, как никого другого.

Пальцы давят на шею хуже удавки. Тупой болью впиваются в мышцы, запястье упирается в кадык. Он знает. Теодор и сам все знает, но внимательно слушает, в кои-то веки.

Я добиваю:

- Только все равно выбрал войну, а не тебя.

Я ведь уже говорил, что точно знаю, что нужно сделать, чтобы Нотт меня не трахнул, а выебал?

Его ярость сметает, размазывает меня по постели; его магия рвется, буянит, срывает полог - он улетает куда-то на пол, не успеваю заметить, куда. Неважно. Глотка сокращается от сильного сжатия, хриплю. Он хватает меня за волосы той рукой, что раньше сжимала бедро, впечатывает лицом в кровать. На лопатки плитой падает магия, едва не переламывает позвоночник.

Не могу пошевелиться. Мне больно.

Узел пульсирует и печет, член ищет теплое, трепещущее нутро, но подо мной лишь простыня. Волосы тянет так, будто скальп мне просто-напросто выдерут. Я не могу пошевелиться, распластанный под невидимым давлением силы. Сейчас Нотт неистовый, дикий и грубый. На шее, конечно же, останутся следы его пальцев. Едва дышу, глаза закатываются. Нос в подушке - у меня больше нет ни дерева, ни карамели, ни хвои, но мне нравится думать, что единственный, кто может довести Теодора до подобного состояния - это я.

Больно. Я скоро кончу. Мне хорошо.

Идеально.

Кажется, еще чуть-чуть, и того, что кипит в Теодоре, станет достаточно для невербального Круциатуса, а это о многом говорит: на такое не был способен даже Волдеморт. Хотя, куда уж ему. Не знал ведь любви змеемордый, если так подумать. Помним ли мы с Теодором? Конкретно сейчас.

Вряд ли.

Помнил ли я?

Как Гарри и говорил, осенью он не возвращается в Хогвартс.

Как Фред и обещал, он остается в школе присматривать за Теодором. Для этого он заваливает экзамены, затем упрашивает МакГонагалл позволить доучиться с седьмым курсом, вместе с людьми, среди которых так не хватает мальчика, который выживает где-то далеко отсюда. Беты с хваткой альфы, который выгрызает у жизни шанс не только для себя - для всей Британии.

Для Фреда. Для Теодора.

Нотт в этом году одновременно похож и не похож на себя. Он и до этого был довольно тихим, но хотя бы относительно социальным. Теперь же Фред не знает, как выполнить обещание: Теодор ни с кем не говорит; он худеет, потому что почти ничего не ест. В сентябре его глаза были воспаленно-красными, ближе к зиме стали мертво-пустыми. Костяшки на его руках стесаны, будто он часто дерется, но, думает Фред, вероятнее всего, он лупит стену. От бессильной злости.

Вообще, весь этот год в Хогвартсе похож на сплошное затмение: ПСы в роли профессоров, Снейп - директор. Изучение Непростительных и применение Непростительных, тлен, тьма, безнадега. У омег больше нет течек: нигде не безопасно; тем не менее, люди, бывает, надрывно пытаются сберечь себя в объятиях друг друга. На острие, в условиях, когда каждый день может стать последним, обнажаются небывалые искренность, боль, честность. В темные времена они особенно актуальны.

Невилл, Луна и Джинни возрождают Отряд Дамблдора. Фред без сомнений дает один зачарованный галеон Нотту, и в его глазах столько! Признательность и благодарность. Надежда и звериная тоска. Любовь. Фред краснеет: оказывается, он все знает.

Лед между ними страгивается.

Всю зиму они цепляются за осколки разбитого света. Получается плохо. Приходится искать внутри себя стержень: разгонять непроглядный мрак оказалось нелегкой задачей, но, если рядом надежное плечо, чуть проще. Теодор больше говорит, рассказывает о Гарри, злится, что он выбрал не его, а когда всё решил - не взял с собой. Фред понимает обоих. Разговоры не иссякают, вместе - теплее. Что-то между ними постепенно меняется: с каждым днем будто немного роднее, сплоченнее, ближе. Неразлучнее.

Несмотря на постоянные упоминания другого, Фред уже не ревнует. В новой реальности всем пришлось повзрослеть очень быстро, и теперь ревность видится чем-то мелким и ненастоящим на фоне того, что происходит вокруг. Кроме того, Фред тоже скучает по Гарри, хочет о нем говорить. Теодор практически перестает бывать в своей гостиной, все чаще - с Фредом. Это не столько радует, сколько помогает держать Нотта на виду - Фред намерен сдержать обещание.

Уберечь, защитить, не дать сгинуть.

Время идет. Однажды перед весной они остаются вдвоем в Выручай-комнате. Фред не знает, кто потянулся первый, но итог один, сладкий: засосы на шее, следы от укусов. Тяжелое дыхание. Встрепанная чужими пальцами шевелюра. Сбитые простыни.

Фреду мало. Он давно уже не влюблен - любит. Он хочет с Теодором нежности, такой же, какую видел под ивой; так хочет, что просит “как с Гарри”. Табуированная тема, оскорбительная для альфы. Горячая. Запретная, но с Теодором - можно. Фред стонет, забывает про свой пол: в руках Тео он не альфа и не мужчина - просто человек. Нужный, желанный. Любимый. Свободный. Вокруг нагретого солнцем дерева распускаются маки, измельченное кислое яблоко покачивается в карамели. Хвоя мокро блестит под теплым летним дождем, и Фред понимает: так пахнет свобода. Жадно вдыхает.

Живот весь в белом. Счастье Фреда. Вина Теодора - измена.

Горе Теодора - это горе Фреда. Они обещают друг другу, что ничего не повторится, но с завидной регулярностью находят себя голыми, мокрыми, задыхающимися в одних на двоих сбитых простынях, от начала весны до разгара. Во тьме они не могут сами, им нужно спасение: тот, кто разрушит гордиев узел, в который завязались их ноги, руки и губы. Чтобы разрубить его, им нужен Гарри Поттер, желательно с сияющим мечом Гриффиндора наперевес. Он обязательно выживет, обязательно придет за ними, верят Фред с Теодором.

И он приходит. Он принимает их - и теперь свою - дикую, странную, но такую нужную связь: альфа, омега и бета - ладно еще, но альфа и два беты…  Однако Гарри не до мелочей, ему - до любви, до света. Он готов умереть не за Общее благо, но ради друзей, ради Тео и Фреда. Гарри Поттер - бета с хваткой альфы, любящий и любимый.

Гарри Поттер ведет за собой войну.

♫ Billie Eilish, Khalid - lovely ♫

Война происходит сейчас: в моей голове и в моем теле. Моя кожа - поле боя, она вспахана следами больной, неправильной страсти, и нет ничего в моем настоящем, чего я не заслужил.

Спазм. Внутри живота остро расходится волнистое тепло. Руки на шее больше нет, но плита магии продолжает давить меня в кровать; тяжелый напор прогибает поясницу. Подо мной мокро, будто я - не альфа, а омега в течке, я рыдаю и задыхаюсь. Я теку и скоро налью под себя сперму. В заду хлюпает. По бедрам течет. Потею, размазываю по кровати слезы и слюни. Дышу-дышу-дышу, но - смрад - воняет. Меня трясет: внутри и снаружи, я понял, чего в запахе Теодора мне не хватает.

Вспомнил.

На душе так плохо, что кажется: скоро желудок сократится, и явит миру всю прокисшую гниль, которая во мне бродит, но знаю - нет смысла.

Мне не поможет.

Мне ничто не поможет. Никто, даже Гарри, которого мы с Тео так ждали - не после того, что я сделал в ночь Битвы…

Оргазм ломает кости, выворачивает мышцы, корчит: никчемный альфа кончает от своей жопы; но кому, как не мне, после нашей истории знать, что человека определяют далеко не предпочтения в постели.

…вернее, не сделал.

Я готов умереть.

В нас летят красные, зеленые, синие лучи, попадают в каменную стену рядом - крошево. Мы пригибаемся и уворачиваемся, сходимся спина к спине; отбиваемся и пробиваемся, с криком, с воем. В боку колет. Нам помогают мои бомбы, очень кстати приходятся далеко не безобидные вредилки и фирменные артефакты от моего задрота.

Силы на исходе. Нас окружают ПСы, за углом слышу: кричит Луна, ревет многолетний камень. Нам хватает дикого полувзгляда. Мы одновременно отпрыгиваем друг от друга. Теодор выпускает три подряд Оглушающих и, кажется, Круциатус - и как еще может?! - но я не разбираюсь - впрыгиваю за угол и тут же падаю на землю, перекатываюсь - Авада приходится в место, где я был только что.

Ослепляю атакующего, бросаю вперед Бомбарду. ПСов разметает, навстречу прорвались Луна и Невилл: Лавгуд в крови и пыли, Лонгботтом с мечом на перевес. Кричу: “Где Гарри?!” - они мотают головами. За ними бежит кто-то еще.

Коротко - назад. Плохо! Тео окружают ПСы, к ним подтянулись ликаны; они теснят его - он отступает. Шаг к нему… и вдруг слышу, нет, нутром чую: посмотреть наверх.

Мгновение - тишина. Янтарь. На меня летит БАШНЯ.

- ФРЕ-Е... - кричат два голоса, таких любимых и знакомых. Впереди не успевает выбраться из-под летящей башни мой брат, мой близнец, когда-то мой омега, который до сих пор не освоил аппарацию. Моя семья.

Вой сзади - не голос, но первый инстинкт альфы - защита омеги. Аппарирую, врезаюсь грудью в Джорджа; понимаю: двоих точно не вытяну - нас расщепит.

- …Е-ЕД!

Толкаю, вкладываю отчаяние, намерение, ЯРОСТЬ! - заклинание не успеваю! - лишь бы хватило, Мерлин, лишь бы хватило! В лицо - лезвие крови, падает кисть: все-таки расщепило, но не полностью - успел, все получилось! Мажу взглядом назад…

На себя сил не хватает. Слишком устал.

…ко мне бежит Гарри. Теодор отстает на полшага, но даже с аппарацией: не успеют - лишь бы сами сюда не сиганули! - а тень огромная - не видно конца-края. 

Подлая зеленая вспышка в спину - Тео падает навзничь - и я там, вместе с ним, на земле. Не дышу.

Не уберег. Не защитил. Дал сгинуть.

Осознание.

Тьма.

Все встает на свои места.

Указательный палец ведет по ягодице без нажима. Теодор никогда не любил гортензии - они росли в саду родительского дома. Он никогда не сделал бы мне больно. Да и боли, на самом-то деле, нет.

Все равно боюсь открывать глаза. Боюсь, что, стоит впустить в сознание мир, и всё исчезнет, а особенно: история любви, которую, мне хочется верить, я вспомнил, а не придумал отлетевшим от жестокой ебли мозгом.

- Ну наконец-то, - хмыкает не-Нотт. Выводит легкие круги на пояснице и ниже.

- Значит, правда.

- Глянь в окно, если не веришь.

Точно. Я всегда знал, что там - черная пустота, но игнорировал.

- Мои воспоминания еще не означают, что я не умер.

Усталый вздох.

- О, Мерлин! - стонет не-Нотт. - Да хватит уже прятаться! Даже меня заебал уже, - рука исчезает. - Соберись и пиздуй отсюда! Хватит заниматься самобичеванием… не себя же наказываешь, - раздраженно говорит Теодор и вдруг добавляет даже ласково: - Трусишка.

Слышу, он поднялся с кровати, подбирает с пола вещи. Я недоволен потерянным контактом, но сейчас мне важно другое.

- Откуда: отсюда? И кто ты, черт возьми, такой? - спрашиваю в простыню.

- Открой глаза и узнай.

Кажется, я в край пизданулся, потому что насмешливый голос звучит иначе. Совсем иначе и так похоже на…

Подскакиваю на кровати, распахиваю глаза. Бешено шарю по комнате взглядом. Обмираю.

- Какого хуя? - спрашиваю, едва шевеля губами.

- Кажется, все мозги действительно достались Перси, - задумчиво тянет Фред, закатывая глаза, но поясняет: - Ты у себя в башке, дурень. Потому что ни один человек не останется в сознании после того, как в него прилетело четыре Отталкивающих одновременно.

- Гарри, Луна, Невилл и Джордж, - загибаю пальцы и перестаю дышать. - А Тео… Авада…

- Это была не Авада.

Меня оглушает. Воздух врывается в меня, в глазах темнеет. Снова трясет, глаза печет. До меня кое-что доходит.

Неотвратимо и сладко.

- Почуял? - тепло улыбается я. - Это Гарри пришел.

Сердце заходится. Мир поплыл. От слез или потому что страх в одно мгновение сменился дичайшим желанием проснуться - не важно. Надежда разрывает меня, и вместе с тем становится страшно. Больно. За себя, но за них - больше, а еще за то, что украл своей виной столько времени “вместе” у тех, кого должен беречь и защищать. Поспешно киваю.

- Пора домой.

В этот раз тьма не пугает: мое обоняние достаточно чувствительное для того, чтобы уловить их, как говорят, тонкий запах. Полной грудью вдыхаю, использую его как путеводную нить, чтобы выбраться откуда бы ни было. В носу не свербит.

Открываю глаза. С трудом оглядываю палату - очевидно, я в Мунго - и судорожно ищу. Пара ударов сердца. Нахожу две макушки, черную и каштановую, по правую руку. Они спят, сидя на полу и сложив головы на больничную койку. Живы. Здесь. Они ждали, Мерлин, они живы, и они меня ждали! По щекам катятся крупные слезы, тихо шмыгаю носом и дышу-дышу-дышу.

Я вдыхаю.

В моей голове прошло достаточно времени, сколько здесь - не знаю. Судя по тому, что мои беты грязные, все в копоти и в крови, не больше суток. Дышу с облегчением. Больше такого не будет. Теперь мне нужно только одно: быть рядом.

Беречь. Защищать. Не дать сгинуть.

Дышу-дышу-дышу. Полной грудью. Вдыхаю и выдыхаю.

Нагретое солнцем дерево в окружении маков истекает горькой смолой, кора набухает от давления, как если бы магма просилась из жерла вулкана. Спелая, сочная груша, разрезанная на кусочки, падает в жидкую карамель и тонет-тонет-тонет... Измельченное кислое яблоко покачивается на поверхности, а затем тоже идет ко дну следом за грушей.

Медленно и безумно сладко.

С пышных, пахучих ветвей срываются крупные капли летнего дождя, падают в пружинистый влажный мох. Хвойный лес мокро блестит, не-девственный, но чистый и непорочный.

Дождь на мхе - жидкое золото в карамели. Дышу-дышу-дышу - не могу надышаться; пока не закружится голова и после. Вдыхаю и выдыхаю. Вдыхаю и выдыхаю. Я знаю: так пахнут любовь и свобода.

Так пахнет наша весна.