Был ли Мизес прав?

Уникальная методологическая позиция австрийской экономической школы отделяет ее от остальных представителей экономической науки. Методологический субъективизм, признание радикальной неопределенности и представление о рынке как о динамическом процессе часто упоминаются в качестве определяющих характеристик австрийского подхода (см., например, O'Driscoll and Rizzo 1985; Vaughn 1994; Boettke 1994; Boettke and Leeson 2003). В силу своего противоречивого статуса методологический априоризм в современной литературе отмечается реже. Действительно, на протяжении всей истории австрийской школы многие ее приверженцы пытались дистанцироваться от точных законов (exact laws) Менгера и априоризма Мизеса, в то же время опираясь на теоретические идеи этих мыслителей. Несколько учеников Мизеса венского периода, например Фриц Махлуп, пытались осуществить такой двухступенчатый маневр.¹ Но австрийские экономисты, учившиеся у Мизеса в период его работы в Нью-Йоркском университете (1944-1969), например Мюррей Ротбард, считают приверженность методологическому априоризму отличительной чертой австрийской школы, а альтернативные методологические позиции интерпретируются как подрывающие утверждения Мизеса о природе экономического мышления.

Австрийская позиция давно ассоциируется с противостоянием связанным с методологией - дедуктивный метод против исторического, априоризм против позитивизма и т. д. Мы считаем, что эти грубые разделения не отражают тонкую позицию, которую разработали Менгер, Бём-Баверк и Мизес в попытке отвоевать уникальную нишу для гуманитарных наук. Для большинства экономистов экономика была наукой, расположенной между естественными науками и культурной дисциплиной - историей. Для австрийцев же экономика была гуманитарной наукой, способной вывести законы, имеющие тот же онтологический статус, что и законы, выводимые в естественных науках, но при этом учитывающие сложность человеческого опыта. Мизес не был автором австрийской позиции, но унаследовал ее от Менгера и Бём-Баверка и стремился дать обновленную философскую защиту этой позиции (см., например, Mises 1933).

Если Менгер и Мизес прибегали к эпистемологическим аргументам, то Бём-Баверк излагал свои доводы в более здравых и общих терминах (см. Boehm-Bawerk 1891). Здесь дедуктивный метод оправдывается тем, что в процессе упорядочивания массива исторических фактов для построения осмысленной истории историк должен упорядочить их в соответствии с некоторыми критериями. Эти критерии, по мнению Бёма-Баверка, обеспечиваются теорией.

Цель теории - помогать историческому исследованию, а не бороться с ним. Выдвигая этот аргумент, который был (и остается) австрийским аргументом, Бём-Баверк освободил нишу, в которой процесс познания в дисциплине политической экономии не был ни продуктом чистой дедукции, ни эмпирической индукции, но сочетанием того и другого. На этой основе мы предлагаем трехчастное деление экономического исследования: чистая теория, институционально обусловленная теория, экономическая история и статистический анализ. Каждая область экономического исследования служит различным целям, и утверждения о знании в каждой из них представляют собой разные эпистемологические моменты. Так же, как мы должны признать эмпирический компонент экономического исследования, мы должны признать важность чистой теории, которая строится с помощью логического дедуктивного метода. В науке, где доминирует «зависть к физике» (physics envy), экономисты Австрийской школы, настаивающие на априорной природе чистой экономической теории, часто испытывали большую маргинализацию своего статуса в глазах профессионального сообщества, чем те экономисты, которые дистанцировались от априорного подхода. Мы утверждаем, что это серьезная ошибка, возникшая из-за путаницы между различными областями знания, которые составляют экономическое исследование.

В этой работе будет рассмотрен методологический априоризм, изложенный его самым известным защитником, Людвигом фон Мизесом. Мы утверждаем, что его позиция является более философски сложной, чем это признавали как сторонники, так и противники. Позиция Мизеса объясняется как основанная на практических проблемах экономического исследования и здравом смысле, как это только что приписывалось Бём-Баверку. Мы предоставляем доказательства того, как Мизес был под влиянием философии Иммануила Канта в своей попытке оправдать чистую теорию, и также демонстрируем, что применение этой идеи Мизесом к экономической науке выходит за пределы философии Канта. В частности, мы утверждаем, что, Мизес отверг дихотомию анализ/синтез, одновременно показав ошибочность позитивистского подхода, защитив эмпирическую значимость «простых тавтологий» в экономической науке. Наконец, мы обсуждаем значимость методологической позиции Мизеса для современной экономической науки.

АПРИОРИЗМ КАНТА

Идея синтетического априори наиболее известна благодаря работе Иммануила Канта "Критика чистого разума" (1958: B1 - 30). Опираясь на различие между внешним видом вещей и вещами самими по себе, Кант утверждал, что трансцендентальная дедукция понятий является наиболее важным интеллектуальным упражнением для нашего понимания.

Человеческое знание можно разделить на те понятия, к пониманию которых мы приходим совершенно независимо от опыта, и те, к пониманию которых мы приходим только через опыт. Кант утверждал, что проблема, возникающая в человеческом понимании, заключается в том, как происходит процесс трансформации наших субъективных знаний в объективные. Эта проблема, по его мнению, решается с помощью трансцендентальной дедукции.

Крайний рационализм таких философов, как Лейбниц, Вольф и Баумгартен, по мнению Канта, был ошибочным. Сам по себе разум не может научить нас ничему о реальном мире. Без данных и опыта чистая логика не в состоянии дать нам информацию о реальности, в которой мы живем. Точно так же неверен и эмпиризм, который отстаивали такие ученые, как Локк, Беркли и Юм. Факты мира никогда не представляются уму tabula rasa. Они могут быть поняты только с помощью концепций, которые существуют в нашем сознании до любого опыта. В ответ на (чистый) рационализм и (чистый) эмпиризм Кант разрабатывает концепцию класса знаний, которыми обладают люди и которые, хотя и известны нам априори, тем не менее несут информацию о реальном мире.

Кант утверждал, что априорные аксиомы, известные нам помимо опыта, заложены в нас как категории человеческого разума. Эти априорные понятия необходимы для того, чтобы использовать человеческую способность суждения для понимания объектов в мире. Действительно, понимание мира невозможно без использования этих категорий, которые позволяют нам понять смысл нашего опыта. Таким образом, согласно Канту, наше понимание объективной реальности имеет объективную обоснованность благодаря использованию понятий, известных априори. В основе всего эмпирического познания лежат априорные понятия, без которых объективная достоверность была бы для нас недоступна. Как утверждал Кант, мы не выводим понятия из природы, а исследуем природу с помощью этих понятий. Он считал, что благодаря интроспекции мы можем осознать, что уже известно нашему разуму, и прийти к открытию априорных категорий, которые формируют наше мышление и восприятие мира (Kant 1958: A95 - 130).

Это краткое и элементарное изложение позиции Канта не претендует на полноту и явно не учитывает многочисленные и сложные нюансы его философии. Вместо этого он призван лишь набросать грубый контур эпистемологии Канта как средство анализа контекста, в котором Мизес развивает свою позицию относительно природы экономической науки - задача, которую мы решаем в следующем разделе. Аналогичным образом, часто утверждается, что аргументы Канта были продиктованы желанием обеспечить метафизическое основание для ньютоновской науки. Мы не испытываем особого интереса к этому вопросу. У нас также нет комментариев по поводу того, была ли эта попытка легитимизировать науку, оставив при этом место для морали и религиозной веры. В первую очередь мы хотим обратить внимание на кантовскую подоплеку защиты Мизесом природы экономической мысли. Кант развил свой аргумент относительно человеческого действия, ссылаясь на рассуждения Локка о том, как вера порождает действие. Локк утверждал, что наше понимание человеческого действия возникает только благодаря нашему опыту общения с природой. Хотя Кант допускает, что эмпирическое исследование может позволить нам понять случайную причину, благодаря которой чистые категории и формы интуиции приходят в действие, он утверждает их строгую априорность. Именно эта сосредоточенность на априорных категориях человеческого действия будет занимать философское внимание Мизеса.

МИЗЕС И ПРИРОДА ЭКОНОМИЧЕСКОЙ ТЕОРИИ

На протяжении большей части своей карьеры Мизес находился в методологически неудобном положении.⁴ Как немецкоязычный экономист, в дисциплине, в которой он получил образование, доминировал историзм. Будучи венским интеллектуалом, Мизес начал созревать как мыслитель в рамках философской культуры Витгенштейна и Венского кружка. Когда он опубликовал свое первое крупное заявление о своих методологических взглядах (1933), в экономике начал распространяться логический позитивизм.⁵ В понимании Мизеса, логический позитивизм отрицал существование априорного знания и отвергал все неэмпирические формы анализа (см. Greaves 1974). Согласно этой точке зрения, для того чтобы экономика развивалась как наука, более того, если она вообще является наукой, она должна следовать критериямм фальсифицируемости, применяемым в физических науках.⁶ Истина о мире, утверждают позитивисты, доступна только через опыт. Стерильная объективность, которой требует истина, не может позволить "не-фактам" загрязнять ее. Таким образом, позитивистская программа была направлена на очищение чистых фактов мира от субъективного влияния. Грубые факты, утверждали они, незапятнанные предубеждениями ученого, могут быть получены только с помощью научного метода. Согласно этой точке зрения, ценностная нейтральность является полностью процедурной в том смысле, что объективная истина зависит от следования научной процедуре.⁷ Хотя с такой формулировкой логического позитивизма можно не соглашаться, Мизес явно представлял его именно так, и именно его концепцию мы рассматриваем (см., например, Mises 1978: 38, 120 - 124, 133; 1933: 7 - 12, 1949: 4, 31, 56).⁸

Именно против позитивизма, а также против взглядов старых немецких историцистов, таких как Густав Шмоллер, а затем и его ученик Вернер Зомбарт, Мизес развил свой аргумент в пользу методологического априоризма. Историцистская и позитивистская программы, указывал Мизес, с самого начала были фатально ущербны в своей неспособности оценить неизбежно теоретическую природу всех "фактов". Это понимание не ново для Мизеса, его подчеркивал еще Гете, который заявлял: "Все в сфере фактов уже является теорией" (1995: 307).

Мизес использовал одну из интерпретаций этого аргумента, когда указал, что эмпиристы

"способны верить, что факты могут быть поняты без какой-либо теории, только потому, что они не смогли признать, что теория уже содержится в самих лингвистических терминах, задействованных в каждом акте мышления. Применять язык с его словами и понятиями к чему-либо - значит в то же время подходить к нему с теорией" (1933: 28).

Неизбежность фактов нагруженных теорией, делает невозможным процедурную ценностную нейтральность, предложенную позитивистами. Если для объективности требуются «чистые» факты, то объективность становится недостижимой. Объективность в социальных науках, как утверждал Мизес, обеспечивается ограничением анализа оценкой эффективности выбранных средств для достижения заданных целей. Радикальный субъективизм Мизеса в отношении целей, которые преследуют индивиды, позволял обеспечить объективность экономического анализа. По мнению Мизеса, теоретически насыщенная природа "фактов социальных наук" подразумевала, что мы должны стремиться сформулировать теорию и защищать ее в ясной и логичной манере. Но это не означало, что теория была защищена от критики. Экономист "никогда не может быть абсолютно уверен в том, что его исследования не были ошибочны и что-то, что он считает несомненной истиной, не является ошибкой. Все, что он может сделать, - это снова и снова подвергать все свои теории самому критическому пересмотру" (Mises 1949: 68).¹⁰ Он также не отрицал фундаментальную важность эмпирической работы для понимания социального мира. Фактически, в системе Мизеса вся цель теории заключалась в том, чтобы помочь акту интерпретации исторических (эмпирических) данных. Он разделил сферы знания на концепцию (теорию) и понимание (историю) - из-за отдельных эпистемологических вопросов, связанных с обеими задачами (см. Mises 1957). Хотя его критики часто упускают из виду, в работах Мизеса ясно видно, что историческое понимание было жизненно важной целью, к которой должна была стремиться теоретическая конструкция экономики. Экономическая теория была служанкой эмпирической работы; "априорная теория и интерпретация исторических явлений взаимосвязаны" (Mises 1949: 66).

Мизес обрушил еще одну критику на логических позитивистов, отстаивавших методологический монизм в науке. Он указал, что экономику от других наук отличает то, что наша наука имеет дело с сознательными субъектами. В отличие от немотивированного предмета физических наук, объектами экономических исследований являются рациональные, сознательные агенты с определенными потребностями и убеждениями о том, как их достичь. В физических науках конечные причины "поведения" материи никогда не могут быть известны. Этот факт обусловлен отношениями между ученым-физиком и объектом его изучения, которые радикально отличаются от отношений между учеными-обществоведами и их объектом изучения. Ученый-физик должен оставаться сторонним наблюдателем своего предмета. Он никогда не может "проникнуть внутрь" объекта своего исследования и поэтому не может иметь прямого, интимного знания об источнике первичных свойств своего объекта. Действительно, путем многократного внешнего наблюдения за объектом своего исследования при различных условиях ученый-физик пытается приблизиться к знанию объекта наблюдения. Хотя этот процесс может приблизить его, неизменный статус внешнего наблюдателя не позволяет ему когда-либо получить окончательное знание о конечной причине своего объекта.¹¹

С другой стороны, экономист и любой другой обществовед находится в относительно лучшем положении, поскольку, будучи человеком, он сам является объектом своего исследования. Это удачное положение позволяет ему проникнуть в сознание своего объекта. Таким образом, в социальных науках ученый начинает со знания конечных причин, определяющих поведение его подопечного. И именно в этом смысле социальный ученый находится в лучшем положении для изучения своей области, чем физический ученый, с точки зрения понимания причинно-следственных связей. Это фундаментальное различие между отношением физического ученого к объекту исследования и социального ученого к объекту исследования предполагает фундаментальное различие в эпистемологическом статусе их прозрений и подразумевает методологический дуализм в сфере науки.

Наше понимание мира природы значительно улучшилось, когда объяснения физических явлений с помощью "цели" были заменены объяснениями, в которых говорилось о физических законах природы. Например, объяснения, которые апеллировали к прихотям богов, чтобы объяснить смену времен года, были заменены объяснениями, в которых говорилось о вращении Земли вокруг Солнца. Таким образом, очищение естественных наук от "антропоморфизма" привело к развитию знаний о физической Вселенной. Но, как признавал Мизес, пытаясь подражать естественным наукам, если мы очищаем гуманитарные науки от человеческих целей и планов, мы очищаем и сам предмет исследования.¹² "Праксеологическая реальность - это не физическая вселенная, - утверждал Мизес, - а сознательная реакция человека на данное состояние этой вселенной. Экономика - это не вещи и осязаемые материальные объекты; это люди, их смыслы и действия. Блага, товары, богатство и все остальные понятия поведения - это не элементы природы; это элементы человеческого смысла и поведения" (1949: 92).

Кроме того, в отличие от естественных наук, Мизес утверждал, что в человеческих действиях не существует постоянных взаимосвязей. Поэтому в сфере человеческих дел невозможны универсально обоснованные количественные законы. Стоя между претензиями методологического монизма, с одной стороны, и историцизма - с другой, Мизес стремился освободить нишу для науки о человеческой деятельности - такую, которая соглашалась бы с критиками методологического монизма в том, что гуманитарные науки уникальны, но при этом противостояла бы импликации этих критиков, что в человеческой сфере невозможны номологические законы. Позиция Мизеса заключалась в том, что, хотя наука о человеческом действии (праксеология) отличается от естественных наук по причинам, перечисленным выше, она порождает номологические законы, которые имеют такие же онтологические притязания на наше внимание, как и естественные науки. Эпистемологический статус экономики был обусловлен природой предмета исследования, но научные открытия и прогресс были действительно возможны. Если количественные законы вывести невозможно, то их качественные аналоги можно вывести, и они, по сути, необходимы для понимания социальной реальности и государственной политики. Опыт, с которым приходится иметь дело наукам о человеческом действии, - это всегда опыт сложных явлений. "В отношении человеческого действия невозможно провести лабораторные эксперименты. Мы никогда не можем наблюдать изменение только одного элемента, при прочих равных условиях события, в случае, когда данный элемент не изменился."(Mises 1949: 31) Таким образом, мы не можем, "сохраняя весь остальной мир неизменным", изменить цену, чтобы определить ее отношение к количеству, как того требует научный метод, пропагандируемый позитивистами.¹³ Но это не означает, что мы не можем понять взаимотношение цены и количества. Мы можем вывести предсказания закономерностей или объяснения принципа, даже если не можем вывести точечные предсказания, подлежащие опровержению. Эти фундаментальные различия между физическими и гуманитарными науками, говорит нам Мизес, требуют, чтобы мы были методологическими дуалистами.

Методологический дуализм Мизеса заложил основу для его априоризма. Если историцисты ошибаются и экономические законы действительно очевидны и могут быть поняты с помощью научного исследования, что должно последовать за этим? А если позитивисты не правы и методы естественных наук не подходят для разработки законов экономики, то каким методом должна руководствоваться экономика? Отвечая на этот вопрос, Мизес, как и Кант, использует понятие

(а) априорных аксиом и логических категорий человеческого разума, которые (б) известны индивиду в процессе интроспекции и (в) выступают в качестве средств, с помощью которых мы понимаем мир, а затем применяет эту идею к экономической науке.

Согласно Мизесу, наша природа как акторов - существ, которые целенаправленно действуют, - познается через интроспекцию. Размышления о том, что значит быть человеком, показывают, что целенаправленное поведение - наша главная и отличительная черта. Это знание априорно. Мы не осознаем нашу уникальную человеческую особенность через опыт, потому что мы не можем, по сути, действовать без цели. Таким образом, "человек не обладает творческой силой, чтобы вообразить категории, расходящиеся с категорией действия" (Mises 1949: 35). Принимая действие в качестве отправной точки для всей экономической теории Мизес укореняет логику выбора в более широкой логике действия, которую он называет праксеологией.

В ходе изложения своей аргументации Мизес выходит за рамки Канта.Критики понятия синтетического априори опасались, что такая точка зрения даст разрешение на любой набор теорий. По мнению этих критиков, произвольно постулируя любую аксиому как априорную, можно прийти к любому количеству ошибочных выводов. Связанная с этим линия критики указывает на то, что даже если бы мы могли договориться о том, какие аксиомы действительно известны априорно, как нам выбирать между аксиомами, которые следует использовать, когда разные аксиомы дают разные или даже противоречивые результаты?

В ответ на критику по поводу якобы произвольного выбора исходных аксиом Мизес утверждал, что дедуктивная процедура начинается не с произвольного выбора аксиом, а с размышлений о сущности человеческого действия. Как он говорил: "Отправной точкой праксеологии является не выбор аксиом и не решение о методах процедуры, а размышление о сущности действия" (1949: 40). В наших попытках понять реальность мы не столько выбираем аксиому, с которой хотим начать, сколько ее выбирает за нас мир, в котором мы живем. Аксиома действия в некотором смысле навязана нам миром. Будучи "фильтром", через который мы осмысливаем окружающую действительность, мы неизбежно должны начинать наши процессы понимания с концепции целенаправленного действия. Это единственное доступное нам средство для достижения этой цели, поскольку мы не можем не видеть мир через "линзы", обусловленные неизбежной структурой нашего сознания. Если мы хотим обосновать экономическую науку в реальности мира, утверждал Мизес, у нас нет другого выбора, кроме как начать с аксиомы действия. Никакая другая отправная точка не может дать теорию, освещающую поведение реальных людей. Правда, экономическая теория могла бы начаться с другой аксиомы, и выведенные таким образом законы были бы действительны, если бы в процессе дедукции не было допущено ошибок и выдвинутые предположения соответствовали бы текущим обстоятельствам. Но поскольку для Мизеса экономика является одновременно априорной и заинтересованной в освещении реального мира, ее исходная аксиома должна быть одновременно известна без обращения к опыту и фундаментально связана с миром людей. Аксиома действия подходит под оба этих описания. Напротив, мир конкурентного равновесия Эрроу-Хана-Дебреу выведен априори, но отвергнут Мизесом, поскольку, в отличие от теории, выведенной из аксиомы действия, он остается в значительной степени не связанным с реальным миром¹⁴.

Как и Кант, Мизес предполагает, что действие предполагает определенные предпосылки действия - категории разума, которые также известны априори. Он выделяет шесть таких категорий, без которых невозможно целенаправленное поведение: временность, причинность, неопределенность, неудовлетворенность, воображаемое предпочтительное положение дел, а также убеждения или ожидания относительно средств, доступных для удовлетворения желаний.

Исследуя априорную природу этих логических категорий, Мизес (1949, 1978) предлагает спекулятивную историю того, как они развивались как часть человеческого разума. По мнению Мизеса, априорные категории развивались вместе с человеком дарвиновским способом. Мы обладаем теми категориями разума, которые имеем сегодня, именно потому, что они лучше всего передавали нам точную информацию о реальном мире, необходимую для нашего выживания. Эти категории могут эволюционировать в будущем по мере того, как улучшенные варианты позволят нам лучше понимать мир или изменится основополагающая реальность самого мира. Этот гипотетический эволюционный процесс помогает объяснить необходимую связь исходной точки действия и категорий, которые она подразумевает, с реальным миром. Если бы они не были так связаны с миром, люди, обладающие ими, не смогли бы эволюционировать так, как они эволюционировали. Между нашим разумом и миром существует взаимное взаимодействие, образующее петлю обратной связи между эволюцией наших априорных ментальных категорий, определяющих мир, который мы переживаем, и реальностью мира, которая обусловливает наш способ мышления и понимания действительности.

Важная работа Барри Смита (1990, 1994, 1996) защищает "крайний, фаллибилистический априоризм" на том основании, что в самом мире существуют "априорные структуры". Он проводит различие между "импозиционистким" априоризмом, который является субъективистским в своем подходе и утверждает, что индивидуальные агенты накладывают структуры на реальный, что и порождают знание, и "рефлекционистский" априоризм, который утверждает, что "мы можем иметь априорное знание о том, что существует независимо от всех наложений или записей ума, благодаря тому, что определенные структуры в мире обладают некоторой степенью разумности сами по себе" (1990).

В то время как Смит относит Мизеса к субъективистам или "импозиционистам", наши аргументы не позволяют отнести Мизеса ни к тому, ни к другому лагерю, или, что более точно, к обоим. С одной стороны, как уже говорилось выше Как и Кант, Мизес явно верил в логические категории разума, которые агенты используют для понимания мира, и в этом отношении был основательно субъективистским. Как выразился Мизес: "Тот, кто хочет разобраться с [экономикой], не должен смотреть на внешний мир; он должен искать их в смыслах действующих людей" (1949: 92).

С другой стороны, его эволюционное объяснение возникновения этих категорий, которое обусловливает их реальностью мира, предполагает "рефлексионистский" взгляд, поскольку априорное знание развивается со временем вместе с эволюцией ментальных категорий индивидов. В этом смысле в концепции априорного знания Мизеса присутствует смитовский "фаллибилистский" элемент, который, хотя и является "истинным" для действующего человека в настоящее время, в конечном итоге может оказаться ошибочным (т. е. не соответствующим объективной реальности) при дальнейшем развитии человеческого разума. Из этих категорий, исходящих из аксиоме действия, Мизес утверждает, что мы можем вывести чистую логику выбора. Полученные таким образом теоремы, поскольку они представляют собой разъяснение и выявление последствий того факта, что человек действует, "являются, как и логика и математика, априорными" (Mises 1949: 32). Если в процессе дедукции от аксиомы действия не было допущено логической ошибки, полученные теоремы являются априорно истинными и аподиктически достоверными. Однако их априорное качество не делает их неуместными для реального мира.

"Теоремы, полученные в результате правильного праксеологического рассуждения, не только абсолютно достоверны и неоспоримы, как и верные математические теоремы. Они также с полной строгостью своей аподиктической достоверности и неоспоримости относятся к реальности действий, как они проявляются в жизни и истории. Праксеология передает точные и четкие знания о реальных вещах" (Mises 1949: 39).

Продолжение

Источники и литература

СПЛ. Подписаться.