Бьет ключом

← предыдущая страница

В комнате включена только лампа на прикроватной тумбе, но света от нее достаточно — не полумрак. Алтан лежит на кровати, не прикрытый одеялом, но ноги полусогнуты и сведены — всё-таки немного стесняется. Вадим залезает на неприлично огромную кровать, двигается к Алтану — и разрывается от того, что можно сделать. Хочется крепко взять его и усадить на себя, хочется раздвинуть его ноги и нависнуть над ним, а затем прижаться торсом, хочется повернуть его на бок и пристроиться сзади… Но Вадим садится у Алтана в ногах и проводит ладонями по его голеням, по бедрам — ладони скользят по масляной пленке, оставшейся на коже после воды «источника».

Алтан, глядя на него, сам раздвигает ноги, и Вадим наклоняется и целует его в колено, перетекает поцелуями на внутреннюю сторону бедра, скользит губами вниз, затем вверх, снова спускается. Кожа Алтана пахнет розами, на вкус — горьковатая из-за того же масла, но Вадиму плевать на горечь, он вылизывает его бедра, легонько покусывает у самого паха, слыша, как дыхание Алтана учащается.

Когда тот начинает еле заметно подаваться тазом навстречу, Вадим отстраняется — и просто смотрит. Как бы ни влияла эта шаманская поебота, но вульва у Алтана получилась красивая: аккуратный клитор, похожие на лепестки малые половые губы, пухлые большие. Вадим мягко касается их и чуть раздвигает, давая себе больше обзора — видит, как Алтан на мгновение сжимается и снова расслабляется, и от этого вида аж приток слюны во рту увеличивается.

Вадим сглатывает, облизывает губы и, поудобнее обхватив Алтана руками за бедра, чмокает его в почти гладкий — шершавость лишь слегка ощутима — лобок. Мягкими поцелуями он спускается к клитору, но не касается его, а только обводит кончиком языка так медленно, чтобы почувствовать, как Алтан под ним напрягается от предвкушения. Да уж, сказал бы кто Вадиму пять лет назад, что он будет отлизывать внуку Баатара, он бы… да поверил бы легко. Просто решил бы, что речь о заднице, а не о вагине.

Он крутит языком вокруг клитора, пока Алтан не издает недовольное шипение и не приподнимает бедра, и только потом мягко плашмя проводит языком во всей вульве, и снова, и снова. Алтан выдыхает с еле слышным стоном, и Вадима мажет просто от этого — и он несколько раз приходится только по клитору, чувствуя, как тот набухает под языком. Алтан снова дергает тазом вверх, и Вадиму приходится покрепче придержать его бедра, прижимая их к матрасу, но всё же он сжаливается — и быстро теребит клитор кончиком языка.

Сложно сказать, Алтан такой мокрый от своей смазки или от слюны Вадима, но фантазия сбылась: он почти как девчонка из хентая — нет, он лучше девчонки из хентая. Вадим обхватывает его клитор губами и слабо посасывает — и чужое «ах» разносится по комнате самым лучшим звуком во вселенной. Он снова теребит клитор мелкими движениями, затем опять посасывает, целует — думает даже слегка прикусить, но нет, Алтан для такого слишком нежный.

Бедра под его ладонями напряжены настолько, что Вадим понимает: тот скоро кончит. А еще он понимает, что у него самого стоит — стоит, хотя он даже не дрочил себе, даже о матрас, сука, не потерся. Он и не помнит, когда у него стоял во время минета или куни кому-нибудь. Доставить кому-то удовольствие — это всегда пожалуйста, он готов, но самому-то от этого ни горячо, ни холодно.

А тут горячо, очень горячо. Вадиму жарко, пот течет со лба, капает с носа прямо на Алтана, смешиваясь со слюной и смазкой. Вкус уже сложно разобрать: тут и розовая масляная горечь, и легкая терпкость смазки, и солоноватый пот, и что-то неразличимое самого Алтана. А еще запах — Алтан пахнет просто одуряюще, Вадиму хочется зарыться в него носом и вдыхать глубже, но он и так буквально делает это — елозит по вульве не только языком и губами, но и носом, и вообще всем лицом. Чувствуя, что Алтан уже близок к оргазму, он снова обхватывает губами его клитор и сосет — не как пылесос, а мягко, конечно, но ощутимее, чем раньше — и слышит уже явные нескрываемые стоны. Вадим и сам сейчас застонет — от удовольствия и от возбуждения одновременно.

Алтан выгибается с такой силой, что его не получается удержать, и, издав какой-то жалкий писк, мелко трясется — Вадим ласкает его до момента, пока тот не шлепается обратно на кровать с облегченным выдохом и не раскидывает ноги в стороны. Он тоже весь потный, красный, волосы выбились из пучка и растрепались по кровати, тяжело дышит. Вадим нависает над ним, смотрит пару мгновений, запоминая эту картину, чтобы вздрочнуть на каком-нибудь долгом одиноком задании, а затем целует приоткрытые губы, пока Алтан еще не успел отдышаться. Тот расслабленно отвечает, а потом сам вдруг приобнимает за плечи, притягивая к себе ближе, зарывается пальцами в волосы в неожиданной ласке — и в груди Вадима опять что-то ворочается.

И Алтан еще не давал себя касаться, потому что переживал, что Вадим не захочет с ним трахаться из-за пизды? Да Вадим бы трахнулся с ним, даже если бы тот был червем.

Вадим приподнимается на вытянутых руках.

— Резинки есть? — спрашивает он.

Алтан медленно моргает, словно до него не сразу доходит смысла вопроса. Слипшиеся ресницы острые, как стрелы.

— А как часто ты трахаешься без презерватива? — уточняет он после паузы.

— Никогда.

— Я тоже.

Ох.

Вадим умрет на этом холме.

— А не залетишь? — хмыкает он, надеясь ничем не выказать свое отношение к тому, что он единственный, с кем Алтан готов переспать без резинки.

— Это уж вряд ли, — фыркает тот, хотя Вадим бы не был так уверен. Кто знает, как там устроены эти шаманские вагины. На мгновение он представляет Алтана с огромным пузом и чуть не крякает.

Чтобы и впрямь не рассмеяться, он снова целует Алтана, параллельно прижимается членом к его паху — хаотично трется без какой-либо конкретной цели, просто наслаждаясь самим фактом прикосновений, а затем, придерживая ствол пальцами, проводит головкой по вульве, чуть надавливает на клитор, наверняка еще слишком чувствительный после недавней стимуляции. Член настолько твердый, что аж пульсирует, яйца уже поджимаются, хотя он даже не вошел, что уж говорить о фрикциях.

Он отрывается от губ Алтана и всматривается в его лицо: глаза еще закрыты после поцелуя, ресницы метят в Вадима стрелами, рот приоткрыт так, что его опять хочется поцеловать, на лбу испарина, на щеках и переносице — яркий румянец, заметный даже в желтоватом свечении лампы. Ебать он соска, конечно, что тут скажешь.

«Соска» открывает глаза, и именно в этот момент Вадим толкается в него одним сильным плавным движением — видит, как тонкие губы округляются в беззвучном охе. Запоздало он думает, а может ли Алтан быть девственником — вернее, его вагина, вернее, девственницей, но уже поздно. Не давая ни ему, ни себе опомниться, он начинает мягко раскачиваться, с каждым толчком увеличивая амплитуду. Алтан жаркий, тесный, мокрый — и хочется одновременно сорваться на резкие рваные толчки, чтобы до шлепков, и просто замереть, кайфуя от ощущения собственного члена внутри него.

У них не такая большая разница в росте, но целоваться в губы в этой позе, если не выгибаться, неудобно, так что Вадим целует скулы, нос, виски — не столько даже целует, сколько просто водит губами по мокрой от пота коже. Толчки становятся размашистее, быстрее, Алтан сам толкается навстречу, цепляется за плечи, но пальцы скользят, оставляя следы от ногтей — Вадим прямо ощущает эти полоски. Так хорошо, так горячо, сладко, тягуче, и хочется быстрее, быстрее, и вот Вадим уже втрахивает Алтана в матрас, а тот тяжело дышит в ритм точкам и поскуливает, подмахивая бедрами.

Всё тело напряжено так, словно мышцы в любой момент могут лопнуть, как натянутые гитарные струны, а в голове каша, тягучая сладкая каша. Где-то в этом лихорадочном бреду у Вадима мелькает мысль, что вагины устроены чуть сложнее членов, оргазм не свалится, если просто долбить, и он, не прекращая всё же долбить, нащупывает большим пальцем клитор, с нажимом трет — там так мокро, что палец всё время соскальзывает.

Неудобно, и жарко, и душно, но всё же так хорошо, и под веками чуть ли не фейерверки мелькают, но Вадим всё равно открывает глаза и смотрит на Алтана — тот смотрит в ответ, опять этим своим взглядом, который переворачивает всё внутри. Вадим всё же выгибается и припадает к его губам, целует — и кончает, кончает, как в самом дешевом ромкоме, который даже не вышел в кинотеатрах, а сразу на стримингах, и с плеч словно падает груз, в груди что-то дрожит, а самого его шлепает вниз шматком желе.

Мышцы дрожат, в теле слабость, но вместе с ней — приятное расслабление. Двигаться не хочется, но Вадим вспоминает, что Алтан не кончил, и сползает вниз, прижимается губами к вульве — чувствует вкус собственной спермы, которая вытекает ему в рот. Он старательно вылизывает Алтана, повторяет всё то же, что делал до этого, на что получал в ответ тихие стоны и поскуливания, перемежает все движения с хаотичными благодарными поцелуями.

Даже когда Алтана встряхивает так, как будто на нем проводят обряд экзорцизма, Вадим всё продолжает покрывать его поцелуями, пока тот рукой не отпихивает от себя его голову. И только тогда Вадим падает рядом с ним лицом в подушку и просто лежит, переживая произошедшее. Ему кажется, что он до сих пор испытывает оргазм. Как свинья, у которой оргазм длится полчаса.

Проходит какое-то время, а Вадим всё так же лежит лицом в подушку, отходя после секса, и не помнит, когда чувствовал себя таким удовлетворенным, спокойным, расслабленным — почти счастливым. Только хочется каких-нибудь розовых соплей: поговорить там, пообниматься. У Вадима вообще всегда эта хуйня после секса, и он уже приподнимается, чтобы сказать что-нибудь тупое или пошлое и сбить этот свой сопливый настрой, как натыкается взглядом на Алтана, который лежит и смотрит в потолок.

— Я хочу убить Олега Волкова, — говорит тот, не отводя взгляд от потолка.

Вот и потрахались.

— Как скажете, ваше золотейшество, — легко отвечает Вадим. — Убить так убить.

— Я серьезно. — Алтан наконец перестает сверлить взглядом потолок и переводит его на Вадима. Не верит в это согласие — и правильно делает.

— Конечно, конечно, — тем же тоном бросает Вадим.

Взгляд Алтана не меняется — только брови сдвигаются. Надо же, а когда-то он легко на это велся, кажется, и года не прошло после той истории с Волковым и Разумовским. А теперь научен горьким опытом. Хотя с точки зрения Вадима опыт никакой не горький: никого не убили, не покалечили. Вернее, убили и покалечили, но так, пешек из клана, считай, расходный материал.

Было ясно, что Алтан не отпустил идею с местью, и Вадим всё ждал, когда же стрельнет — стрельнуло. Хоть и правда пакуй его в мешок и вези в лес, чтобы запереть там в каком-нибудь погребе.

— Нет, — произносит Вадим уже серьезно.

— Объяснения будут или ты решил оставить флер таинственности? — раздраженно уточняет Алтан, приподнимаясь на локте.

Вадим вздыхает. Нельзя же вываливать такое после секса, хоть бы трусы дал надеть, думает он, а потом до него доходит.

— Ты что, трахнулся со мной, потому что думал, что после этого я помогу тебе убить Волкова?

Алтан ведет плечом.

— Совместил приятное с полезным, — бубнит он, краснея — или это еще не сошедший после секса румянец? Вадим не знает, смеяться ему или оскорбиться. Как быстро растут чужие дети — такими темпами и впрямь скоро станет серьезным мафиозным боссом, который умело манипулирует людьми. — Почему нет?

— Вспоминайте наши уроки, господин Дагбаев. Первый шаг — это оценить риски. Здесь риск самому сдохнуть слишком велик, а я, знаете ли, пока не спешу помирать.

— В прошлом году всё прошло без проблем, — в голосе слышна звонкая злость, его до сих пор потряхивает после того случая, — и всё бы получилось, если бы ты не решил их отпустить. Мы должны повторить, но с одним, — он жутковато, по-маньячному ухмыляется уголком губ, — нюансом, что ты сразу вышибешь Волкову мозги.

Понятно, то есть Алтан решил зайти с другого пути: мстить, не убивая Разумовского, а убивая того, кто ему дорог. Тактика действенная и уважаемая, надо сказать, но не в этом конкретном случае.

— Нет, — устало объясняет Вадим. — Ты в этой сфере пять с половиной минут и не понимаешь, что поколотить, сломать пару ребер, взять в плен, отхуячить ногу или руку — это пожалуйста, это в нашей среде всё равно что здрасьте. А вот убить кого-то, золотце, это совсем другое. Если Волков решит, что ты хочешь его убить, он будет драться, как бешеный волчара с пеной из пасти, и ты с ним не справишься. Да, ты неплохо дерешься для юнца, которому прикрывают зад, и костюм у тебя секси, а Олежа размяк от счастливой семейной жизни, но даже с толпой Дагбаевских пешек он раскидает вас, как сусликов.

Алтан садится на кровати. Пыхтит, раздувает ноздри — бесится.

— А еще Волков, — продолжает Вадим, — как ни прискорбно это сообщать, умен. И даже если ты в своей умненькой головке сообразишь план, как убить его, то остается еще Разумовский. Если ты думаешь, что этот шизоид просто забьется в угол и будет истошно рыдать по своему Олеже, то ты ошибаешься, малыш. В лучшем случае он взорвет ядерный гриб, эпицентр которого будет у тебя, — Вадим протягивает руку щелкает Алтана по носу, тот морщится, — в жопе.

— Я хочу, чтобы он страдал, — говорит Алтан, и у Вадима перед глазами мелькает тот самый пацан с карешкой, который сидит на заднем сиденье тачки, злой на весь мир и в то же время опустошенный, потерянный. Это ведь Вадим внушил ему, что надо мстить. Просто хотел поддержать по-человечески, дать ему какой-то смысл, уже даже не помнит, что конкретно сказал. Что-то про то, чтобы стать сильным и причинить боль тем, кто причинил боль ему. Кто ж знал, что Алтан такой целеустремленный.

— Можем девку укокошить, — предлагает Вадим как компромисс.

— Макарову? — Алтан поднимает брови. — Она тут ни при чем. А ты не против ее «укокошить», — он показывает пальцами кавычки, — потому что она тебе наваляла.

— Если бы я хотел убить всех, кто мне «навалял», — Вадим пародирует его движение, — то я бы стоял на горе трупов. — Он и стоит, но там выбора не было. — Просто напоминаю, что я тогда галлюцинировал, хотя согласен, что мой проеб: глаза надо было тоже защищать. А что касается ее… Эта девка Разумовскому тоже дорога. Считай, его приемная дочь. У него же нет пизды, чтобы нарожать Волкову детишек.

Алтан показывает ему средний палец — и Вадим снова на мгновение проваливается в прошлое. Когда-то Алтан показывал ему средний палец по двадцать раз в день.

— Я не хочу убивать Макарову. Она мне нравится.

— Ого, — Вадим дергает бровями, — присматриваешь будущую госпожу Дагбаеву?

— Заткнись. Просто она хороший человек.

Вадим мог бы напомнить ему, что среди тех людей, которых убили Дагбаевы, в том числе по приказу Алтана, тоже могли быть хорошие люди, но не станет. Как и у всех богачей, у Алтана в плане ценности человеческой жизни несколько сбит моральный компас.

На изголовье кровати вплетены цветы — полевые, совершенно не подходящие общему антуражу, причем растут словно прямо из матраса. Вадим не замечал их раньше, и что-то ему подсказывает, что раньше их и не было. Получается, про шаманство — всё правда, хотя Вадим не представляет, как умение растить цветочки поможет им убить Волкова или Разумовского, а лучше обоих сразу. Разве что лианами можно их трахнуть, как тентаклями. Но им же понравится.

— Не спеши, ладно? — спокойно, открыто, тем тоном, которым разговаривает с Алтаном лишь в особых случаях, просит Вадим. — Я подумаю, что можно сделать. Только не гони коней, а то мне лень собирать потом твои ошметки по всему Питеру.

Алтан тормозит, но потом всё же кивает, хоть и выражает в этом кивке недовольство всего мира. Он снова отводит взгляд, натыкается на цветы в изголовье кровати, а потом вдруг снова смотрит на Вадима, но так, словно хочет по-детски спросить: «А ты бы мстил за меня?» Но не спрашивает — и на том спасибо.

А потом он осматривает Вадима, как будто с удивлением отмечая его наготу, хмурится, опять краснеет, тянется поправить растрепанные волосы — на него накатывает неловкость, а это значит, что сеанс откровенности окончен.

— Уходи из моего номера, — холодно приказывает он. — И через двадцать минут жди меня у выхода.

Сегодня режим холодной суки. Что ж, этого следовало ожидать. Вадим подается вперед и, крепко ухватив его пальцами за подбородок, мягко чмокает в губы, а затем слезает с кровати. Пора ехать в ресторан есть стейк из медвежатины — отличное завершение отличного вечера.