Бешеный пес [2]

[ 1 ]

***

Чем расслабленнее становилось тело, тем легче оно парило на поверхности горячей воды. Вымоченное под ледяной струей полотенце плотно закрывало лицо, и я то и дело одергивала себя, чтобы не уснуть здесь и не заработать тепловой удар. Мышцы приятно тянуло, да и все мое естественно полнилось негой той усталости, которая бывает после твоих 120-ти процентных усилий. Приятным дополнением стал отпуск новобранцев, когда им дозволялось покинуть базу для встреч с семьей. Так как мне не к кому было торопиться — спасибо, дядя, у меня и здесь оружия в излишке — я предвкушала дни одиночества и тишины.

Скользнув рукой по бедру, обласканного водой, я вдруг почувствовала жар внизу живота, а в голове зароились мысли о замкоме. В последнее время я слишком много о нем думала, что не могло не напрягать и даже пугать. Мне не нравилась эта зависимость сознания, это желание в свободную и несвободную минуту вновь вспомнить о мужчине, в конце концов, это странное возбуждение, которое накатывало раз за разом. Я тысячу раз прокляла себя за тот поцелуй — похоже, он высвободил во мне нечто такое, что крайне трудно контролировать.

После происшествия в тренажерном зале мы оба потерялись в кутерьме напряженной недели в связи с участившимися нападениями кайдзю. Одной ночью я нервно ворочалась в кровати, пока Шиномия не скинула меня с нее, запретив входить в спальню, чтобы не мешать другим. Тогда жутко раздраженной тенью я стала слоняться по коридорам: за одним поворотом мне показалось, что я увидела замкома. Тот тоже остановился, повернувшись ко мне и почти сделав шаг в мою сторону. Как настоящий взрослый человек я выбежала на запасную лестницу, перемахнув через пару пролетов, чтобы потеряться этажами ниже. Какой позор! Наверняка он уже написал на меня одно из тысячи заявлений, регулирующих систематическое нарушение офицером правил СО. Или — что еще хуже — заявление о домогательствах. Но ведь в ту ночь и Хошина поначалу с улыбкой воспринял мой выпад! Прижал руки к своей соблазнительной спине! Это ведь… ведь… разве это не взаимность? Или у замкома из-за частоты моих дуростей тоже возрос порог дозволенного?

Стянув полотенце с лица, я перевернулась, нервно барахтая ногами. Между бедер стало еще жарче, стоило вспомнить о вкусе губ замкома, влажности его рта, точеной фигуре, объятой огнем напряжения и негодования. Он весь был таким… совершенным. Его сильное тело выглядело невесомым, его поступь поглощала, а не порождала звуки, его глаза, закрытые для всех, открывались в моменты бурления чувств: будь то удивление или гнев. Когда приходилось выжидать, Хошина компактно складывал ноги и выгибался, словно кот на подоконнике, обхватывая свои плечи руками. Он бессознательно выводил на них узоры большим пальцем, а стоило его побеспокоить в моменты задумчивости, то замком слегка хмурился и погружался в еще большую молчаливость. Ну и почему один из самых грозных бойцов выглядит так очаровательно?!

Не выдержав, я несмело опустила руку, зажав ее между ног. Сердце в груди бешено колотилось — и хотелось бы думать, что это от жара купальни, а не от моего возбуждения, или от… что еще хуже… чувств?.. Пальцами я торопливо ласкала источник моего нервного поведения, стыдливо представляя Хошина. Обнимал бы он меня сзади? Был бы подо мной? А может, пока я изучала бы себя пальцами, он наслаждался моим ртом? Закусив губу, я быстро довела себя до пика, не желая растягивать момент своей чувственной слабости. За оргазмом последовало опустошение и почему-то захотелось плакать. В условиях гормональной нестабильности вместо слез я выбрала разозлиться, поэтому стремительно вылезла из воды, расплескав попутно пару литров. Плотно укутавшись в полотенце, я громко шлепала по женской раздевалке, желая зажать себе голову между шкафчиками и хорошенько приложить ее дверью. Резко остановившись, я почти поскользнулась, но ухватилась за мысль: Ичикава как-то баловался расслабляющим куревом и перед своим отъездом намекнул, что один пакетик остался у него в шкафчике. Что ж…

Время было поздним, коридоры — пустынными, поэтому я, не желая тратить ни минуты более, прямо в полотенце решила отправиться в мужскую раздевалку за спасительным средством. Удача мне улыбалась: помещение встретило прохладой и унылой тишиной. Прошлепав к шкафчику Рено, я потянулась к ручке, но повернулась на тень сбоку. А, ой…

Из-за россыпи капель молочная кожа мерцала в едком свете ламп. Ручейки воды сбегали с потемневших от влаги волос и нагло прокладывали себе дорогу по широкой груди: с наслаждением извиваясь, петляя и разделяясь, стремясь дотронуться до каждого соблазнительного участка отточенного упорными тренировками торса. Огибая такую прекрасную равнину, капельки сбивались в полосы на треугольнике живота, спеша по тонким линиям вниз, к тому, что обычно недоступно стороннему наблюдателю. 

“Не смотри туда, не смотри туда, НЕ СМОТРИ!”, — но как можно не смотреть?! Естественно, словно олень в свете фар грузовика, с полоумным выражением лица и — вроде бы — открытым ртом я уставилась на обнаженного Соширо. Тот, в свою очередь, перестал размеренно тереть волосы полотенцем — которое надо носить на бедрах, развратник! — и уставился на меня в ответ. Не помню, чтобы замком матерился, но тогда он выдал:

— Какого хуя?

Учитывая все данные в представших обстоятельствах — весьма внушительного…

***

— Ты разве не поедешь домой?

— Поеду! Хочу выдвинуться в ночь, чтобы обрадовать родителей под утро…

Впечатленная развернувшейся картиной, я не сразу среагировала на звуки человеческой жизни. Хошина оказался сообразительнее, схватив меня за руку и втолкнув в свой шкафчик. Одной рукой он держал дверцу, беспечно на нее оперевшись, пока другой зажимал мой рот. 

— Замком, доброй ночи! Простите, что потревожили… — заметив присутствующего, отозвались гости.

— Все в порядке, это же общее пространство, — просто отозвался Хошина, улыбнувшись. Его беспечное выражение лица слабо коррелировалось с убийственной хваткой на моих щеках.

Ох уж эти непринужденные разговоры мужчин с голым членом… От сложившейся ситуации меня разбирал смех, поэтому ладонь Хошина на моих губах пришлась очень кстати. 

— В любом случае нам только забрать вещи, — послышался скрип дверцы и шорох. — А вы не поедете к семье?

— Нет, у меня еще остались незаконченные дела, — Хошина опустил руку на мою шею, показательно сжав ее, отчего я то ли пискнула, то ли хихикнула. Следующие слова он сказал громче. — Желаю хороших выходных.

В скором времени мы снова остались одни: я, он и абсурд. Хошина тряхнул головой и странно засмеялся, почти так же искренне и беззаботно, как бывало на учениях среди кадетов. Со мной он никогда так не смеялся: и ведь даже сейчас его смех казался сокрушительным, но никак не полным легкости и веселья. 

— Я вам правда так в тягость? 

Это действительно не тот вопрос, который приходил на ум первым в текущих обстоятельствах. Смех Хошина оборвался, а внимательные глаза вцепились в мое лицо.

— Вы никогда не смеялись со мной. Искренне, — тихо пояснила я. — Если я вам так в тягость, зачем держите меня под своим руководством? Рекомендовали бы в другой дивизион сразу же после прохождения испытаний и не знали бы проблем.

Я видела Хошина разным: задумчивым, спокойным, взбешенным, усталым, удовлетворенным, даже спящим. Но он никогда не улыбался мне так беззаботно, как случайным сослуживцам.

— Мне холодно.

Не дожидаясь ответа, я надавила на ослабшую руку замкома и попыталась протиснуться мимо него. Промокшее полотенце неприятно липло к телу, а ноги заледенели от стояния внутри металлического шкафчика. Придется вернуться в купальню…

— Возьми, — перехватив за талию, Хошина положил мне на голову чистое полотенце, — и пошли.

***

Я болтала ногами в горячей воде, сидя на бортике. Пар быстро расслабил меня, и я, словно уже накурившись, анализировала последние события: оргазм, голый замком, запертая купальня и мы двое — я на поверхности, а он подле ног. Хм, хм, хм… Я бесстыдно пялилась на Хошина: мужчина откинулся на кирпичную кладку в опасной близости от моих бедер, даже не подозревая, что происходило между ними полчаса назад…

— Перестань.

Легким движением Соширо перехватил мою лодыжку, останавливая абсурдное бултыхание. У меня перехватило дыхание от такого жеста.

— Мне холодно, — упрямо повторила я, боясь пошевелиться.

Хошина оттолкнулся от стенки и переместился к моим ногам. Его длинные пальцы скользили по влажной коже, мягко массируя ее. Черпая воду, он аккуратно выливал ее мне на лодыжки, не заходя выше колен. Кончиками пальцев я упиралась в его солнечное сплетение — и от такой близости я готова была сама испускать пар. Я невольно прикрыла рот рукой, чтобы спрятать нервное покусывание губ.

— Зачем вы это делаете? — все-таки выдавила я.

— Возможно, мне это нравится, — задумчиво протянул Хошина, повторив когда-то мои слова. 

Фиолетовые огоньки глаз скользили по ногам вслед за руками. Замком не поднимал взгляда, словно верхней части моего тела вовсе не существовало. Его ладони поддерживали меня под коленками, слегка сжимая, а я думала, что стоит мне протянуть руку, запустив пальцы в его волосы, то я смогу притянуть его лицо к тому месту, где совсем недавно были мои пальцы.

Что за пиздец…

***

Соширо Хошина

Что за пиздец.

Хошина стоило больших усилий не поднимать взгляда, иначе он мог не сдержаться прямо здесь. Ничего не помогало: ни контроль дыхания, ни отвлеченные мысли о разорванных телах кайдзю, ни абсурдная мантра “тебе нельзя ее трогать”. К числу прочих фоновых проблем присоединился крепкий стояк, который пока что можно было спрятать под толщей воды и дымкой пара. Девушка замерла в его руках, позволяя омывать лодыжки, пока он сам наслаждался мягкой кожей. Покуда пальцы изучали изгибы ее ног, Соширо представлял, как бы эти самые лодыжки смотрелись на его плечах…

Он назвал ее бешеным псом — ну что за лицемерие? Настоящий изголодавшийся бешеный пес здесь он и только он. Невинные чувственные порывы к девушке, что преследовали его раннее, с недавних времен переросли в одержимость и дикое сексуальное влечение. Это не значит, что безудержное желание напрочь стерло нежность и стремление заботиться о ней — нет. Просто неземную агапе нагнал эрос, слившись с первой в чувственном соитии. 

“Помни свое место”, — твердил он себе, но это не мешало ему начать их знакомство с превышения своих должностных полномочий. Он больной — и потому по-больному проявляет свои чувства. Не затяни он ее в СО, возможно, сложилось бы все иначе. “Если “иначе” значит не знать ее, то “иначе” и быть не могло”, — пронеслась мысль. 

— … замком!

Хошина моргнул. Ладони девушки сжали его щеки, заставляя поднять голову. Ее лицо раскраснелось, а глаза странно блестели.

— Поцелуй меня. 

Он услышал сам себя со стороны: голос был твердым и в какой-то степени даже отдавал холодом. Черт, пусть только она не воспримет это как издевку… Полностью открыв глаза, Соширо спокойно смотрел на борьбу смущения и желания, развернувшуюся на женском лице.

— Разве это не нарушение субординации? — глупо спросила она.

— Ты правда решила озаботиться этим только сейчас?

— Я не хочу, чтобы вы пожалели… — резко ответила она, слегка отстранившись.

— Я ни о чем не жалел с момента твоего прихода, пусть даже мне пришлось тебя заставить это сделать. И если понадобится, поцелуй я тоже заставлю…

Сначала она коснулась его языком, проникая сквозь иссушенные губы. Хошина сразу же позабыл о словах, отдаваясь сладости момента. Он перехватил инициативу, утягивая девушку в долгий влажный поцелуй. Позабыв о всяких границах, позабыв о разнице их положения как начальника и подчиненной, позабыв о мире за стенами купальни, он оставил только свое желание как мужчины и ее положительный ответ как женщины. Вода возле торса Соширо вздыбилась, когда он слегка приподнялся, обвивая руками фигуру, о которой давно грезил. Пальцами он поддел края полотенца, но девушка вдруг забилась в его объятиях, что-то мыча в губы.

— Стойте…

Находясь по пояс в кипятке, Хошина казалось, что его засыпало снегом. Реальность обрушилась на него осознанием своей ошибки, страхом, что его принуждение ранило ее, чувством…

— Замком! — девушка часто дышала, хватаясь за его шею. — Не подумайте, что мне не нравится, но у меня, кажется, тепловой удар… 

Тогда-то Соширо искренне залился смехом. Ранее он не мог так рассмеяться, ведь нельзя смеяться так беззаботно, когда скрываешь столько чувств. Но сейчас, когда он уже прошел точку невозврата, ему стало легко. 

— Честно говоря, ты не перестаешь меня удивлять.

— Рада продолжить тенденцию, только прошу, давайте выйдем, — с трудом дыша и запинаясь, протянула она. 

Так Хошина ступил на путь запретных отношений.