Авантюризм сквозь века#1

С этой статье оказалась достаточно забавная ситуация. Изначально я хотел получить побольше информации про главного героя этой статьи Джозайю Харлан, но тут я обнаружил что существует уже американская статья основанная на книге The man who would be king : the first American in Afghanistan, по этому я просто переведу ее вам, для ознакомления.

Джозайя Харлан: как сын квакеров сбежал от любви и цивилизации в пекло Азии

Детство Харлана не предвещало бурь. Родившись в 1799 году в семье филадельфийских квакеров, он рос в строгости и благочестии. Его отец, торговый брокер, видел сына врачом или священником, но Джозайя с юности грезил подвигами Александра Македонского. Смерть матери в 13 лет стала переломом: замкнутый подросток погрузился в книги. В 15 он штудировал медицинские трактаты и биографии Плутарха, втайне переводя греческих классиков и мечтая о войнах, которых не знала скучная Пенсильвания.

К 20 годам Харлан свободно говорил на французском, читал на латыни и греческом, но судьба готовила удар. Обручившись с Элизабет Свейм, он отправился в плавание суперкарго на корабле в Китай, надеясь нажить состояние для свадьбы. Вернувшись, узнал, что невеста вышла за другого. Разочарование выжгло душу: «Одиночество» — слово, которое он повторял в дневниках как заклинание. В 1824 году, бросив всё, он бежал в Азию, притворившись хирургом.

От фальшивого врача до солдата удачи

В 1820 году Харлан отправился в своё первое путешествие после вступления в общество масонов. Отец устроил его на должность суперкарго (старшего помощника по грузам) на торговое судно, следовавшее в Азию — из Калькутты (Индия) в Гуанчжоу (Китай) и обратно. По возвращении он влюбился в Элизабет Свейм, для которой сочинил несколько стихотворений. Вскоре пара обручилась, планируя пожениться после его новой поездки в Индию и Китай. Однако, когда невеста вышла замуж за другого, Харлан поклялся никогда не возвращаться в Америку и неоднократно употреблял слово «одиночество» в своих записях.

В июле 1824 года, не имея медицинского образования, он завербовался военным хирургом в Ост-Индскую компанию. Компания готовилась к войне в Бирме и остро нуждалась в медиках. Полагаясь на самообразование и практику, полученную в море, Харлан прошёл экзамен у медицинской комиссии и был принят хирургом в калькуттскую больницу общего профиля.

В январе 1825 года его направили в Бирму в составе армии.

Харлан восхищался выносливостью сипаев (индийских солдат) Ост-Индской компании, которые «питались лишь обжаренным зерном и бобовыми семенами, напоминающими горох», но сохраняли боеспособность. Из-за тяжёлых потерь от болезней и боёв ему иногда приходилось сражаться вместе с Бенгальской артиллерией, что позже пригодилось ему в военных кампаниях.

Харлан утверждал, что участвовал в битве при Проме в 1825 году, где англо-индийские войска штурмовали город Проме (ныне Пьи) и вступали в ожесточённые рукопашные схватки с бирманцами. Военные действия завершились в 1826 году подписанием Договора в Яндабо.

Выздоровев, Харлан был направлен в Карнал к северу от Дели. Там он прочёл книгу 1815 года: «Описание Кабульского королевства и его владений в Персии, Татарии и Индии, включая обзор афганской нации и историю Дуранийской монархии». Автор труда — Маунтстюарт Эльфинстон, чиновник Ост-Индской компании, посетивший Дурранийскую империю в 1809 году. Во время своей поездки Эльфинстон встречался с правителем страны Шуджой Дуррани — монархом, носившим на левой руке алмаз «Кохинур» («Гора света»), который позднее, ещё при жизни Эльфинстона, был свергнут своим единокровным братом Махмудом Дуррани.

Для многих западных современников Афганистан казался далёкой и загадочной землёй. Книга Эльфинстона, описывавшая страну, куда до этого не ступала нога европейца, быстро стала бестселлером

Харлан же представлял себе Афганистан как средневековое пространство, где племенные вожди сражаются за власть.

Немного о самой личности Харлана. Харлан был жёстким дисциплинаром и не терпел неподчинения от подчинённых. Однако сам он с трудом принимал приказы свыше и открыто конфликтовал с начальством. В этот период он начал изучать хинди и персидский язык.

Летом 1826 года он уволился из Ост-Индской компании. Как гражданскому лицу, ему разрешили остаться в Индии — соответствующее разрешение подписал генерал-губернатор лорд Амхерст. Судя по записям Харлана, в это время он решил отправиться в Пенджаб — регион, находившийся тогда вне зоны британского контроля.

На пути к приключениям

После пребывания в Шимле Харлан прибыл в Лудхияну — пограничный форпост Британской Ост-Индской компании на реке Сатледж, служившей в то время границей между Сикхской империей и Британской Индией. Он решил поступить на службу к махарадже Пенджаба Ранджиту Сингху, который охотно нанимал западных специалистов, но редко допускал их вглубь своих владений, стремясь сохранить Пенджаб как «закрытую» территорию. Эта политика превратила регион в загадку для европейцев. Капитан Клод Мартин Уэйд, агент Ост-Индской компании в Лудхияне, охарактеризовал Харлана как эксцентричную личность: безупречно одетого эрудита, сочетавшего интерес к ботанике и античной классике с намерением стать наёмником при дворе Сингха. По словам Уэйда, это был первый в его жизни «классик-ботаник-солдат удачи». Харлан планировал изуть неизвестную Западу флору Пенджаба, особенно цветы, и издать научный труд на эту тему, параллельно выполняя роль военного авантюриста.

Ожидая разрешения на въезд в Пенджаб, Харлан узнал, что свергнутый афганский король Шуджа Дуррани, чьё правление когда-то блистало алмазом «Кохинур», теперь жил в изгнании в Лудхияне, окружённый слухами о несметных богатствах. Решив предложить ему услуги по возвращению трона, Харлан направил Шудже письмо с туманными намёками на «восстановление монарших перспектив». Прибыв во дворец, он обнаружил мрачный театр жестокости: придворные и рабы, лишённые ушей, носов, языков и гениталий за малейшие провинности, напоминали немых теней. «Собрание безухих евнухов», — позже описал он этот ад, где общение с Шуджей, не знавшим английского, велось на ломаном хинди и персидском. Харлан отметил парадокс: бывший монарх сохранял величие в осанке, но годы изгнания запечатлели на его лице печать меланхолии. Однажды во время пикника с жёнами порыв ветра сорвал шатёр Шуджи, и тот в ярости приказал тут же оскопить своего главного раба — африканца Ходжу Мику, попавшего в Индию через рынки Занзибара. Этот акт безумия потряс даже Харлана, но не поколебал его решений: Шуджа принял предложение авантюриста. Заказав у местного портного американский флаг, Харлан начал вербовать наёмников — индусов, мусульман и сикхов, соблазнённых обещаниями добычи, — искусно создавая видимость поддержки со стороны США. К осени 1827 года под его началом уже стояла сотня головорезов, готовых маршем идти в Афганистан.

Харлан, анализируя афганскую политику — калейдоскоп предательств, где сыновья свергали отцов, а братья резали братьев, — сравнивал власть с «мячом в игре власти: король, отправивший утром любимого сына командовать армией, к вечеру мог бежать от собственных войск». Страна была ареной вековой вражды между кланами Дуррани и Баракзаи, но и внутри этих семей царил тот же хаос: Дуррани убивали Дуррани, Баракзаи предавали Баракзаи. Шуджа, принадлежавший к первым, вместе с братом Махмудом ослепил брата Замана, затем сверг Махмуда, но сам был свергнут им, после чего Махмуд приказал четвертовать отца братьев Баракзаи — Фатех Хана, что спровоцировало их месть. Теперь уже 72 единокровных брата Баракзаи, рождённых от четырёх жён и бесчисленных наложниц их отца, рвали страну на части. Исламская полигамия превратила правящую верхушку в клубок змей, где каждый оспаривал власть через подкуп племенных вождей, чья верность измерялась лишь размером подачек. Именно на эту ахиллесову пяту и сделал ставку Харлан: он верил, что даже с горсткой наёмников сможет сместить эмира Дост Мухаммед-хана — самого хитроумного из Баракзаи, — сыграв на алчности вождей, для которых «преданность» была товаром с аукциона.

С финансированием Шуджи Харлан двинулся вдоль Инда в Афганистан — через Пешавар к Кабулу, но в Ахмедпуре столкнулся с двумя дезертирами из армии Ост-Индской компании: Джеймсом Льюисом, скрывавшимся под именем Чарльз Массон, и Ричардом Портером, назвавшимся «Джоном Брауном». Их выдали английские акценты, хоть те и клялись, что из Кентукки. Харлан, раскусив подлог, взял их в отряд — те притворялись авантюристами, «исследующими Гиндукуш», но вскоре Массон, спровоцировав мятеж, сбежал, уведя часть наёмников. Пуштуны, встреченные по пути, поразили Харлана кодексом Паштунвали: яростная месть за малейшую обиду соседствовала с рыцарским отношением даже к врагам. Чтобы усмирить бунтующих солдат, он переоделся дервишем, возвращающимся из Мекки, — скудного арабского лексикона(менее 5 фраз на арабском) хватило, чтобы обмануть местного вождя. Тем временем Шуджа, заняв летнюю столицу Пешавар, своим высокомерием оттолкнул пуштунских старейшин: те, ожидавшие щедрых подачек, вернулись к Баракзаям, где унижений по протоколу не устраивали. Так амбиции изгнанного короля обернулись стратегической катастрофой, оставив Харлана один на один с хаосом афганских гор.

В крепости Бала-Хисар в Кабуле Харлан наконец встретил человека, которого планировал свергнуть, — эмира Дост Мухаммед-хана. Паштунвали, кодекс чести, обязывал эмира принять гостя с почестями, и беседа завязалась на персидском — языке мусульманской дипломатии, который Харлан к тому времени освоил в совершенстве. Ирония судьбы: прибыв для устранения Дост Мухаммеда, авантюрист неожиданно проникся к нему уважением. В отличие от Дуррани, носивших титул шаха, Баракзаи скромно именовались эмирами, но это не мешало им, как и их противникам, использовать персидско-арабскую титулатуру для легитимности. Разговор перешёл к политике: на вопрос эмира о системе власти в США Харлан описал разделение на президента, конгресс и Верховный суд. «Не так уж отличается от нашего, — заметил Дост Мухаммед, — здесь власть делят эмир, племенные вожди и улемы, которые и судят, и учат вере». Этот диалог поколебал уверенность Харлана в превосходстве Запада — он признал, что Восток способен порождать столь же хитроумных правителей. Парадоксальным контрастом к этой интеллектуальной дуэли стали нравы двора: эмир, вопреки исламским запретам, пил вино, а его пиры, по словам Харлана, напоминали «разнузданные вакханалии с похабными актёрами в роли куртизанок». Так в одном портрете сошлись проницательный стратег и гедонист, бросивший вызов собственным традициям.

Харлан, исследуя Кабул — «город десяти тысяч садов», — отмечал парадокс: ароматы роз, яблонь, слив и шелковицы, смешиваясь с запахами нечистот, создавали душный коктейль, где благоухание боролось с вонью. Он писал о столице как об «изумруде, оправленном в зелень», где рощи плакучих ив, тополей и сикомор, луга, ручьи и изгороди из персидских роз всех оттенков превращали город в «сладкое царство цветов». Но за этой идиллией скрывался иной Кабул: кварталы «певиц и танцовщиц», как деликатно именовали куртизанок, где, по словам Харлана, царила «бесстыдная вакханалия плоти». Историк Макинтайр позже иронизировал: осуждающий тон описаний выдавал в авантюристе частого гостя этих «садов греха» — возможно, изучавшего нравы куда пристальнее, чем ботанику.

Кульминация испытаний настигла Харлана, когда наёмник Дост Мухаммеда — Хаджи-хан — предложил ему убить эмира и вернуть трон Шудже. Авантюрист оказался в ловушке: согласиться — рисковать казнью за измену, отказаться — спровоцировать месть. Спасаясь, он предложил Хану вторгнуться в Синд, а когда тот настаивал, сослался на Паштунвали, запрещающий убивать гостеприимного хозяина. Хан, оказавшийся провокатором эмира, удалился с благодарностью за «верность традициям». Но передышки не случилось: Кабул охватила холера, вызванная антисанитарией — те самые «ароматы» экскрементов, маскируемые садами, теперь убивали тысячами. Заболевший Харлан, заблудившись в бреду, бродил среди трупов в мечети-морге, спотыкаясь о тела на улицах. Анонимный советчик нашептал: «Спасение — в алкоголе». Нарушив заветы квакеров, он пил контрабандное вино и виски, смакуя каждый глоток как противоядие — спирт не давал обезвоживанию убить его. Пережив 48 часов агонии, Харлан заявил, что «взглянул смерти в глаза», и страх перед ней исчез навсегда. Этот опыт спрессовал в нём фатализм авантюриста: риск стал кислородом, а смерть — лишь одним из сценариев.

В Пешаваре Харлан сошёлся с навабом Джаббар-Ханом — братом Дост Мухаммеда, чьё влияние могло пошатнуть власть эмира, сделав его ключом к трону Шуджи. Здесь же он столкнулся с местным маулви (богословом-алхимиком), чьё имя кануло в лету, оставив лишь прозвище «Муулви»(как в английском слове moose). Этот загадочный персонаж, фанатично искавший философский камень, удерживал расположение Джаббара, прикрывая шарлатанство псевдомедицинскими «секретами». Харлан быстро раскусил обман: когда Мулви потребовал для опытов гигантских речных рыб, а после их поимки «вспомнил», что все они должны быть одного пола — сезон ловли уже кончился. Их споры стали интеллектуальным поединком: авантюрист, апеллируя к западной химии, доказывал абсурдность превращения свинца в золото, а уж тем более рыб — в серебро, но Мулви стоял на своём. Осознав, что Дост Мухаммед укрепился незыблемо, Харлан вернулся в Пенджаб, где Уэйд, агент Компании, развеял его иллюзии: «Шуджа вернётся, только если русские начнут дипломатический маскарад в Кабуле». Так, через намёк на «русскую угрозу», Харлан вступил в «Большую Игру» — многовековое противостояние Британии и России за контроль над Азией, где авантюристы вроде него становились пешками в геополитическом спектакле.

В 1829 году Харлан достиг Лахора — столицы Пенджаба, где французский генерал Жан-Франсуа Аллар, кавалер ордена Почётного легиона Наполеона и самый доверенный европеец махараджи, представил его Ранджиту Сингху, «Льву Лахора». Этот правитель, подчинивший северо-запад Индии и Пакистана, создал армию Дал Хальса — грозную силу Азии, где европейские офицеры (преимущественно французы и итальянцы) занимали ключевые посты, щедро вознаграждаемые за службу. Ранджит, однако, избегал брать на службу британцев, справедливо видя в Ост-Индской компании угрозу. Харлан, оценив роскошный особняк Аллара, назвал его «миниатюрным Версалем среди восточных базаров», что символизировало причудливый сплав культур при дворе Сингха. Именно здесь, в сердцевине империи, где европейская военная дисциплина сливалась с сикхской традицией, авантюрист надеялся найти новую роль, маневрируя между подозрительностью махараджи и собственными амбициями.

Аллар, страдая от одиночества в Пенджабе, где европейцы были редкостью, принял Харлана как долгожданного гостя, предупредив: «Здесь сложно получить должность, но ещё сложнее — уволиться, попав на службу». Отчаявшись увидеть родную Францию с кашмирской женой, он сочинил махарадже вирши, назвав себя «счастливым рабом», — лишь так удалось выпросить отпуск. Через Аллара Харлан предстал перед Ранджитом Сингхом: махарадж, облачённый в белоснежные одежды с тюрбаном, сверкал алмазом «Кохинур» (отобранным у Шуджи) и источал власть, что «прожигала взглядом». Не зная панджаби, авантюрист вёл переговоры на хинди — языке, который Сингх, хоть и не любил британцев, вынужден был терпеть как лингва-франка своей разношёрстной империи.

Отказавшись от военной службы в поисках большей наживы, Харлан добился своего: задержавшись при дворе, он получил пост губернатора Гуджарата с жалованьем в 3000 рупий в месяц. «Веди себя достойно — увеличу плату. Проворуешься — лишу носа», — предупредил Ранджит, предварительно испытав его на управление Нурпуром и Джасротой — горными округами у подножия Гималаев, недавно присоединёнными к империи. Там авантюрист, судя по сохранности носа, преуспел: как позже заметил один из современников, «целый нос при дворе Сингха был лучшим сертификатом». В 1832 году, перебравшись в Гуджарат, он принял Генри Лоуренса — будущего британского резидента, назвавшего Харлана «человеком выдающейся хватки, идеальным для партизанских авантюр». Объединив военную и гражданскую власть, губернатор правил железной рукой, выжимая налоги и подавляя бунты, но главной головной болью стали акали — фанатичные сикхи-воины, разъезжавшие с обнажёнными мечами, ружьями за спиной и чакрамами — смертоносными стальными кольцами, которые они метали с такой силой, что на расстоянии в сотню шагов снимали головы как спелые плоды. Эти «живые катапульты», по словам Харлана, превращали любой конфликт в кровавую вакханалию, требуя от него баланса между дипломатией и силой.

Среди визитёров Харлана выделялся преподобный Джозеф Вольф — баварский еврей, сменивший иудаизм на католичество, лютеранство и, наконец, англиканство, колесивший по Азии в поисках десяти потерянных колен Израиля и мечтавший обратить весь континент в свою веру. В Гуджарате он, ожидая встретить сикхского сардара, столкнулся с губернатором в дорогом европейском костюме, попыхивающим кальяном и насвистывающим «Yankee Doodle» — символ американской независимости. «Я свободный гражданин США, сын квакера из Филадельфии. Зовите Джосая Харлан», — представился авантюрист, разбив стереотипы миссионера. Вольф, записавший в дневник их беседу, раскрыл двойственность натуры губернатора: тот, называя себя «тори до мозга костей» и восхищаясь монархией, с тем же пылом цитировал Джефферсона и Вашингтона, словно душа его разрывалась между троном и республикой. За дымом кальяна Харлан признался в давней любви к Свейм, чьё предательство отрезало его от Америки, и в мечте покорить Афганистан — «не для короны, а для порядка», как он лукаво уточнил. Вольф, отмечая беглый персидский и дерзость собеседника, унёс образ парадокса: правитель-одиночка, чьи принципы сплетали абсолютизм с революцией, а кальян — с Декларацией независимости.

ПРОДОЛЖЕНИЕ