560319
хороший автор. был
Тео стоит у порога квартиры Дэни и смотрит тяжело и хмуро.
Дэни стоит в дверном проеме, скрестив руки на груди, и не спешит отходить в сторону, чтобы пропустить мужчину внутрь.
За спиной беспокоится Берта, переступая с лапы на лапу.
Собаке не понятно, что происходит между людьми. Впрочем, Дэни тоже не понимает, что происходит.
Тогда, в парке, после того, как уехала полиция и медики, Дэни забрал у Тео поводок и сказал, что собака идет с ним. Потому что доверять малинуа Тео, который, оказывается, не способен сопротивляться желаниям и ненависти собственных дружков, — это просто опасно. Тео держал поводок крепко минуты две, но потом просто низко опустил голову и разжал пальцы.
И Дэниэл ушел, буквально таща за собой собаку первые футов девятьсот — дальше Берта пошла сама, хоть и всю дорогу до дома продолжала оборачиваться, ища глазами Тео. Но тому хватило мозгов не идти следом.
Но он появился сейчас. Прошло четыре дня, с того момента — ни сообщений, ни звонков. Берта явно скучала, но вела себя прилично. Приходилось, правда, перестраивать распорядок дня, чтобы с ней гулять, но это были мелочи. Уж лучше так, чем в какой-то момент ее просто заберут копы и отвезут на усыпление, потому что у ее хозяина нет мозгов. Совсем.
Тео выглядит хреново. Зато Дэни выглядит превосходно, несмотря на то, что сегодня был очень активный день — он успел провести несколько встреч, поработать, уже погулял с собакой и только собирался отдыхать. Чем ему хуже — тем лучше он выглядит, тем больше времени проводит в салонах и перед зеркалом. Это то, что было раньше и осталось сейчас — так он старается сохранить баланс.
Он вздыхает, потирает бровь пальцами и все-таки делает шаг в сторону. Когда Тео заходит, он закрывает за ним дверь, понимая, что эта встреча не закончится ничем хорошим. Это осознание очень четкое.
Мужчина присаживается, гладит и почесывает Берту, только потом встает и снимает с себя куртку.
— Зачем ты пришел? — спрашивает Дэниэл. Голос звучит устало.
Он отходит в сторону, опирается руками на декоративный стол позади себя и прислоняется к нему бедрами.
— Я разбирался с полицией, — говорит Тео. — Они задержали обоих.
Дэни приподнимает брови.
— А пришел зачем? — спрашивает он. — Думаешь, что я тебя похвалю и скажу тебе, какой ты молодец, что сдал откровенных уродов?
Тео поднимает голову, смотрит на Дэниэла и хмурится. И тот понимает, что угадал. Примерно этого мужчина и ждал, когда шел сюда. Только вот Дэни не станет благодарить за банальный минимум, который сделать было необходимо. Просто потому что это был поступок на уровне адекватности. Для Дэниэла это что-то вроде очевидных вещей.
Это правильно.
Потому что в парке были они, был Тео, который в последний момент решил все-таки поступить нормально, и Дэниэл не знает — правда не знает, — сделал бы он то же самое, если бы между парнями и этими сволочами стоял не Дэни, а кто-то другой. Он не знает, вмешался бы Тео, просто не может быть в этом уверен.
И чем все закончится, даже если не будет собаки?
Такие уроды должны сидеть. Им не место в цивилизованном обществе.
— Думаешь, что ты дохера герой, раз сдал социально опасных мудаков?
— Я тогда тоже социально опасен, — огрызается Тео.
— Да, — рявкает Дэни. Выходит из себя он почти моментально, — ты знаешь об этом! И не делаешь с этим нихрена!
Тео рычит, отворачивается, с силой трет лицо ладонью. Дэниэл хмурится, а потом порывисто подходит к Тео, берет его за запястье, убирая руку от лица.
— Смотри на меня, — шипит он. — Вы уже не там. Вы здесь, среди обычных людей, которых вы же и пошли защищать! И здесь, блядь, нельзя делать то, что стрельнет в ваши головы. Вы или считаетесь с социальными нормами, или оказываетесь в тюрьме. Или в психбольнице. Ты этого хочешь?
Мужчина дергается, морщится.
— Не отчитывай меня, я не ребенок, — снова рычит он и стряхивает руку.
— Да что ты? — продолжает шипеть Дэни. — Ты — не ребенок? Ты один из тех великовозрастных детей, которые до сих пор до икоты боятся, что родители пальцем погрозят, Тео. Ты до сих пор тот ребенок, который молчит, когда его дружки бьют ногами за школой более слабого! Трусливый ребенок!
Тео разворачивается всем корпусом. Резко, быстро — Дэниэл рефлекторно отшатывается и замечает, как дергается у мужчины рука. До мозга доходит удивительно быстро.
— Ну давай, — он морщится, а потом снова делает шаг вперед, становясь к Тео вплотную. И приподнимает голову, заглядывая в глаза. — Давай. Это же единственное, как ты привык решать свои проблемы.
Он сжимает зубы. Адреналин херачит так, что даже не страшно. Страшно станет позже, когда ситуация уже решится каким-либо образом. Где-то на границе сознания появляется мысль, что следовало бы бояться все-таки. Одного удара хватит, чтобы выключить его на несколько часов, — но сейчас это не работает. Тео не двигается, смотрит тяжело, зло.
И Дэни это злит еще сильнее. Он сгребает в кулак на груди футболку.
— Давай, Тео. Ударь меня, тебе же станет проще. Мне не привыкать, знаешь ли — я всегда был тем, кого хуярили толпой за школой. Я был там, с другой стороны, и таких, как ты и твои гребаные дружки, я перевидал очень много, — голос хрипит. — Я был там несколько дней назад, с другой стороны, когда твои блядские друзья натравили на нас служебную собаку. На гражданских, одна из которых — девушка. Это в твоем мире — демонстрация силы? Это в твоем мире доказательство того, что только вы имеете право на нормальную жизнь?!
Тео сбрасывает с себя руку Дэниэла. Потом поворачивается спиной, снова трет лицо. И Дэни буквально видит, как он глубоко вдыхает и медленно выдыхает, явно пытаясь прийти в себя. Явно пытаясь вернуть контроль.
Дэни злится. Ему хочется орать во весь голос.
Дело ведь не только в том, что Тео отказывается выходить из шкафа. Дело в куда более фундаментальных вещах. Он застрял в подвешенном состоянии, не способен выбрать дорогу, которой будет идти дальше. Таких Дэни тоже видел много раз. Выбросить, сжечь и развеять пепел всего, что знал раньше, — ради туманного и неопределенного будущего, в котором никто не обещал счастья и розовых единорогов, — не каждый может.
Никто не даст гарантий, что в конце новой дороги будет лучше, светлее, счастливее. И это с учетом того, что дорога точно не будет простой — как минимум потому, что ее нужно проложить. И хорошо, если там заросли в джунглях, а не горная порода, которую придется штробить насквозь.
Это не просто. Не может быть простым.
И его травмы только усугубляют общую картину.
Это Дэни понял, когда был в состоянии анализировать с холодной головой. Сейчас он злится — и ему хочется, чтобы его ударили. Чтобы оборвать эту ебанутую нить раз и навсегда, ему не хватает только этой маленькой искры. Ему больно, и кажется, что физическая боль сможет это дерьмо заглушить.
Оно работает — Дэниэл про это знает. Физическая боль вытесняет другую, более мерзкую. Он пользовался этой схемой не раз, она рабочая.
— Мне лучше уйти, — хрипло говорит Тео, потом разворачивается и идет за курткой.
— Да, беги, — Дэни разводит руками. — Это тоже дохуя тебе привычно. Беги от самого себя, от своей натуры, от понимания, что все происходящее с тобой — это ненормально, блядь! Что вся твоя жизнь — это ебаный цирк, который ты сам создал, потому что тебе так безопасно! И ты нихуя с этим…
Дэниэл затыкается. Потому что на горле оказывается рука. Он просто не успевает за движениями Тео — тот двигается слишком быстро. Обхватывает рукой за горло, прямо под челюстью, припирает к стенке.
Он не сжимает руку, не душит, но держит крепко. Жест даже не требует никаких слов, но Тео все равно говорит.
— Замолчи, — хрипло и негромко говорит он, — замолчи, Дэни.
Дэниэл замечает, что Тео потряхивает. Это чувствуется в руке, что держит его, это видно по плечам, лицо у него напряженное, плотно сжаты губы. Видимо, попало не просто в цель, а пробило насквозь. Но Дэни тоже сейчас нихуя не спокойный и рассудительный взрослый. Он почти физически чувствует, как шатается земля под ногами — пол ровный и не двигается, это дорисовывает эмоционально перегруженное сознание, — но чувство практически реальное.
Он берет Тео за запястье и пытается убрать руку. Хуй у него что получается, на самом деле.
— Я достаточно молчал, — роняет он слова, тяжело, как будто кидает влажную сырую землю в только что вырытую могилу. — В моем гардеробе есть полки с твоими вещами. У твоей собаки здесь есть место для сна и еды, запасной ошейник и поводок лежат в придверном шкафу, Тео. Ты минимум четверо суток из семи в неделю проводишь здесь. Я не задавал тебе никаких вопросов, я не говорил ничего, что могло бы тебя выбить. По крайней мере, старался. Я молчал достаточно долго, чтобы ты мог оценить все спокойно. Попробуй соврать еще раз и сказать, что между нами есть только секс.
Рука смещается с горла на затылок. Тео закрывает глаза и выдыхает, упирается лбом в стену рядом, сильнее прижимая к поверхности телом.
Хоть в этом, хорошо, не врет. Ни себе, ни Дэни. Хотя перед окружающими наверняка делает вид, что ничего этого нет. Но так не может продолжаться бесконечно. Дэни не хочет, не может и не будет жить, спрятавшись в четырех стенах. Это тот фундамент, на котором стоит уже он.
Которому нельзя позволить разрушиться. Даже если он столкнулся с землетрясением магнитудой баллов в десять по шкале Рихтера.
— Я могу быть рядом. И я знаю, что будет непросто, не думай, что я не понимаю, — негромко говорит Дэни. — Но для этого ты должен признать меня.
Он не озвучивает альтернативу. Она понятна и так. Или Тео выбирает их — себя и его по отдельности, их вместе, — или живет дальше той жизнью, к которой привык. Но уже без Дэни. Так, как сможет. Так, как сочтет для себя приемлемым. А Дэни как-нибудь переживет. Он уже пережил детство, подростковые годы, переезд и эскорт. Пережил лаву. Переживет и землетрясение, пусть и отстраивать жизнь заново придется долго. Но Дэни знает, что теперь он не один. У него есть Лу с Оливером, у него есть Райан. Совершенно неожиданно у него есть даже Итан, который написал в директ инстаграма сразу, как они разошлись.
Справится. Без вариантов.
Молчание затягивается. Дыхание у Тео неровное, Дэни чувствует его над правым ухом. Неровное, нервное. Вдох, прерывающийся на половине, как будто Тео вдруг начинает задыхаться. Выдох с тихим хрипом.
Вдох. Выдох.
Тео отстраняется, на пару секунд закрывает лицо ладонями, а потом ими же ведет назад, по волосам, сцепляет пальцы в замок на затылке. Закрывает глаза и чуть приподнимает голову.
— Я не могу, — хрипло говорит он.
У Дэни дергается уголок губ. Сука, да — он ждал совсем другого ответа. Он убеждал себя, что готов к любому исходу. Он проигрывал и ситуации с отказом — но все равно надеялся. И думал, что готов. Нихуя не готов. Крутил в голове, как бы отреагировал. Жизнь снова напоминает ему о том, что строить ожидания — это глупо, потому что ни в одной из воображаемых сцен он не застывает у стены, смотря прямо перед собой и одновременно с этим ничего не видя.
Ни в одной из воображаемых эффектных реакций он не молчит. Ни в одной не чувствует себя настолько уязвимым, что хочется просто сесть, обнять себя за плечи и банально разрыдаться.
Но он этого не делает. Разрыдаться сейчас — это просто вынудить Тео обратить на себя внимание. Хватит. Он и так слишком долго жил манипуляциями.
Дэниэл отходит от стены и кивает. Кинематографичность его ответов, существующих только в голове, катится нахуй и с гордо поднятой головой. Он, наоборот, ее опускает, смотрит вниз, упираясь руками в бока, а потом снова кивает — сам не зная зачем.
Он почти готов сказать что-то вроде: «тогда уходи».
— Я помолвлен, — вдруг добавляет Тео.
Дэни закрывает глаза. Один хуй перед ними темнеет. Он чувствует, как начинают гореть все лицо и уши — как будто в голове существует какой-то отдельный термостат, который хуйнули на режим «ебашь!». Во рту пересыхает.
Дэни медленно выдыхает. Выдох долгий, как будто он хочет вытолкнуть вообще весь воздух из легких. И не сразу делает вдох.
Ощущение такое, будто его проткнули насквозь. Ни вдохнуть нормально не получается — только неглубоко и коротко — ни выдохнуть тоже. Горло как будто что-то пережимает. Он чуть сгибает плечи и наклоняется, делает полувдох ртом, потому что носом, кажется, дышать разучился.
Блядь. Блядь…
— Потому чт…
— Закрой рот, — Дэни не узнает собственный голос и разворачивается. Хриплый, низкий, как будто разом осипший. — И не смей его больше открывать.
— Дай мне сказ…
— Заткнись, — хрипит Дэниэл, — и пошел вон отсюда.
Он переварит информацию позже. Пока что ему просто критически необходимо задышать, а сделать это в присутствии Тео не выйдет. Он это прекрасно понимает.
Не анализирует и не думает сейчас. Просто знает, что того нужно выставить за дверь немедленно, сейчас же — а уж дальше делать все, что будет нужно. Возможно, даже вызывать скорую помощь, потому что Дэниэл, кажется, не чувствует рук.
Мужчина не двигается, снова открывает рот, чтобы что-то сказать. Дэниэл, продолжая дышать очень поверхностно, быстрым шагом проходит мимо него и открывает дверь.
— Вон.
Он старается не кричать. Очень старается. Лицо горит, во рту сухо. По классике еще сердце должно биться где-нибудь в глотке, но Дэни его, кажется, вообще не слышит. Только почти не может дышать, и ощущение, что его проткнули насквозь каким-нибудь копьем, не проходит.
Тео все еще не двигается.
— Дэни…
Собственное имя голосом Тео срабатывает, как оглушительный выстрел в абсолютной тишине. В горле становится ком. Зато он начинает слышать сердцебиение. Что ж, по крайней мере, сердце еще функционирует. Оно все еще на месте, это не может не радовать.
Дэниэл хватает куртку с вешалки и вышвыривает ее на лестничную клетку.
— Иди нахуй, Тео! — рявкает он, почти срываясь на крик.
Смещается, хватает мужчину за руку, даже не осознавая, что это та самая рука, пострадавшая от укуса. Тео не успевает даже зашипеть, только морщится, — а Дэни уже дергает его в сторону выхода, а потом добавляет толчок в плечо.
И выталкивает Тео за дверь, которая тут же закрывается.
Проворачивает замок, спиной сползает по стене рядом, поджимает губы и выдыхает. Всхлипывает впервые, подпирает рукой голову, поставив локоть на колено, закрывает глаза. Ресницы мокрые.
Блядь.
Не может, потому что помолвлен. Какой же это ебаный пиздец.
Почему никто не предупреждает при въезде в этот гребаный штат, что чем выше — тем больнее потом встречать лицом приземленную реальность?..
Дэни покусывает нижнюю губу и отказывается думать. Отчаянно хочется сделать вид, что все это его не ебет. Что он был готов к тому, что нихера не получится. Проблема только в том, что больно так, как будто ему все внутренности наматывают на промышленную шестеренку. Он не кричит, даже не рыдает в голос. Силы моментально исчезли все и разом.
Он мог ожидать много хуйни от Тео — но не этого.
Он даже мог ожидать, что тот поднимет руку, но как раз в этом Тео себя контролирует очень неплохо. Дэни мог ожидать, что отец каким-то образом держит Тео за яйца — не только в плане хуевого воспитания и постоянного давления, но и еще чем-то.
Но не тем, что, оказывается, где-то там, хуй знает где, существует какая-то невеста. И про это не было ни слова. Ни слова за все это гребаное время, что они задорно трахались да и, в общем-то, почти жили вместе.
Просто пиздец.
Бедная, блядь, его невеста.
Дэни хмыкает, а потом хрипло смеется, понимая, что смех-то просто истерический. Мысль о том, что этот мудак наебал как минимум двоих человек, причем так мастерски, — это какой-то пиздец.
Догадывается ли она, что ее жених — вот такой гондон? Знает ли она, что ее жених — трус и скотина, которая способна, будучи обрученной, прыгать по чужим постелям и делать вид, что все в порядке?
Дэниэл сталкивался со многим в своей жизни. С мужчинами, которые пользуются услугами дорогого эскорта, имея при этом жен, детей и иногда даже уже внуков. Только тогда это была работа — да и не был Дэни никогда моралистом. Мало ли, что может происходить в семье, мало ли, каким мог быть тот брак. Только вот сейчас, столкнувшись с этим лично, он не может адекватно реагировать.
Он вытирает лицо руками, выдыхает и понимает, что дрожит. Весь. Не просто руки, нет — он весь подрагивает мелкой дрожью.
Ладно. Окей. Истерики могут быть и такими. Или не истерики, а что-то на них похожее. Или что-то близкое. Без криков и надрывных рыданий. Могут быть и тихими, почти незаметными.
Совершенно внезапно Дэниэл замечает перед собой Берту. Собака просто тихо лежит на полу, положив голову на лапы, и смотрит на него.
Дэни думает о том, что пиздец набирает масштабов. У него в доме чужая собака. Собака, принадлежащая Тео — у того наверняка на нее есть документы, — и по-хорошему нужно ее вернуть, но он не знает, как это сделать, не сталкиваясь с ним еще раз. Потому что тогда он просто сорвется в ебаную пропасть.
Жить с Бертой в данной ситуации он тоже не может. Животное просто не заслуживает того, чтобы к нему относились, как к болезненному напоминанию. Вдруг он вспоминает, что у него и вещи Тео тоже остались, но с ними проще: можно просто отправить почтой.
Ему не хочется отдавать собаку мудаку, из-за которого животное может быть усыплено, но он напоминает себе, что это не его дело. Да и удерживать у себя чужую собственность точно неправильно — как минимум с сугубо юридической точки зрения.
Дэни поднимается на ноги. Крутящиеся в голове мысли о собаке и вещах ему, по крайней мере, позволяют встать и пойти.
Но, правда, ровно до кухни, где на столе пепельница и пачка сигарет. Дэни открывает окно, подкуривает и, садясь на стул, тупо смотрит перед собой.
Его религиозная, но при этом люто бухающая мать сейчас точно бы сказала, что это ему за все его косяки. Косячил Дэни в своей жизни много, — но чтобы вот так его жизнь с ноги херачила? Разве недостаточно было тех полутора лет, которые он упрямо пытался себя перекроить, как тряпичную куклу? Распарывал, доставал превратившийся в дерьмо холлофайбер, а потом по кускам, шов за швом, методично сшивал обратно?
Недостаточно?
Нужно было отдать этого несчастного Франкенштейна на растерзание собаке? Она ведь легко вспорет любые швы. Разорвет ткань. Достанет мягкие белые внутренности и будет бегать с пустой тряпочкой-шкуркой.
Тем, что останется.
Дэни смотрит невидящим взглядом, выдыхает дым и качает головой. В ней все еще звучит это: «я помолвлен» — это сопоставимо одновременно с плевком в лицо и пощечиной. Он чувствует себя не только очень уязвимым сейчас, но и будто бы извалявшимся в дерьме. Ощущение отвратительное.
Его будто втянули в чужую трагедию, оставляя в неведении. Но он и сам виноват, что не задавал вопросов. Ведь правда не задавал, не хотел давить, не хотел напирать и казаться навязчивым. Не хотел быть истериком, которым был многие годы. Не хотел повторять предыдущие ошибки — и сейчас получил очень крепких пиздюлей за то, что просто пытался доверять.
Видимо, и это тоже было ошибкой.
— Зато теперь все решилось, — говорит Дэни собаке, которая снова оказалась рядом. — Никаких терзаний.
Очень иронично. Потому что терзать Дэни не перестает и вряд ли перестанет в ближайшее время. Он трет бровь пальцами и понимает, что единственное, на что он оказался способен — это на две капли слез, а дальше приходит пустота. Мысли выравниваются, выстраиваются в ряд.
Сигарета заканчивается, Дэниэл тушит окурок в пепельнице и достает вторую.
По классике жанра ему полагается напиться. Об этом он думает со злой иронией. Но пить, во-первых, не хочется, а во-вторых, Берта все еще здесь — значит, утром придется встать, чтобы пойти с ней гулять.
Хотя по небольшому домашнему бару Дэни все-таки скользит взглядом, но нет — пить не хочется совсем. Лицо прекращает гореть, к Дэниэлу возвращается способность нормально дышать. Только пальцы неприятно покалывает и немного кружится голова. Дэни дотягивается до бутылки с водой, делает несколько долгих глотков, а потом снова делает затяжку.
Лу ведь говорил, что так будет.
Дэни невесело усмехается и снова трет бровь пальцами. Говорил. Дэни тогда казалось, что он выгребет. Сможет справиться, сможет проконтролировать ситуацию, сможет сделать так, чтобы не вышло так, как вышло.
Хотя уже тогда он знал, что малыш Лулу прав.
Каждый раз, когда Дэни смотрел на Тео, он видел большого, опасного и раненого зверя, который жил в очень странной стае и точно ничего не знает про нормальную социализацию. И Дэниэлу казалось, что он сможет показать другую сторону жизни. Что сможет интегрировать в нормальное общество и помочь сделать правильный выбор.
— Правильный для кого? — негромко спрашивает Дэни в воздух.
Правильный для него. Тот, который бы его устроил.
Дэни докуривает, медленно тушит сигарету, потом делает еще один глоток воды и поднимается. Состояние мерзкое. Телефон, лежащий на столешнице рядом, вибрирует: то ли звонок, то ли бесконечные сообщения — Дэни не знает, потому что тот перевернут экраном вниз. Он протягивает руку, выключает его совсем и оставляет лежать там, не желая к нему сейчас даже прикасаться.
Он идет в душ, долго стоит под водой, потом методично занимается уходом за лицом перед сном. Глаза красные, веки чуть припухшие, но ничего. Утром будет лучше. Утром он встанет, выйдет с собакой, потом так же долго будет торчать в ванной. Снова будет выглядеть превосходно. Поменяет обычную толстовку и штаны на другую одежду. И вместо обычного привычного рабочего рюкзака возьмет Монклер.
Хотя, впрочем… завтра будет день Монклер. Почему бы и нет.
Дэни выходит из ванной, смотрит на продолжающую лежать на кухне Берту.
— Иди на место, — говорит он ей, кивая на лежанку.
Собака поднимается, негромко клацая когтями, послушно идет на лежанку, делает несколько кругов на месте. Укладывается, вздыхает. Дэни тоже вздыхает. Да уж.
Он с ней согласен. Что уж тут скажешь. Он тоже идет в постель и укладывается с мыслью, что хрен он там заснет — но нет, сон приходит быстро. Спасибо, что без сновидений.