孝 takashi.

между моих пальцев тлеет одна сигарета кэмела. тонкой бледной струей, поднимаясь вверх, ускользает моя жизнь. это уже вторая. жизнь и сигарета, которой я даже не затягиваюсь.

кевин дэй – синоним к «проебанные годы», инвестиция в пустоту, вопиющая неблагодарность. я в этом уверен. мне хватает наглости

д̶е̶т̶с̶к̶о̶й̶ ̶о̶б̶и̶д̶ы̶

думать так.

с тех пор, как ичиро инсценировал мою смерть («потому что ты никто и звать тебя никак»), я только и делаю, что наблюдаю за дерзостью второго. получается премерзко.

ебучая япония не успокаивает меня, не убаюкивает, сезон проливных дождей затапливает все в зоне моей досягаемости

и меня тоже.

никто не знает ни моего имени, ни фамилии.

когда я прибыл сюда, моей единственной характеристикой было

«его отправил господин морияма.»

они назвали меня «такаши» (от 孝 «почтительность», но в значении «достоин похвалы») четыре года назад, хотя весь год я был просто мальчишкой. бритоголовым мальчишкой с американским акцентом и шрамом на скуле (та тонкая, связывающая меня с кевином, нить оборвалась окончательно). они говорили, что у мальчишки волчий аппетит, и когда ичиро приехал навестить меня спустя два года – я уже ходил под инагавой-кай. забавное зрелище: старший брат скептически вскидывает одну бровь, пока четвёртый кайтё берет меня на слабо. устрою ли я дебош? да. ичиро говорит, что я не вернусь в америку – читает мои желания насквозь. я говорю, что теперь это не ему решать. дерзко, нагло (внутри меня все дрожит)

я думаю только о кевине.

иду против устоев и пытаюсь прыгнуть выше головы только ради кевина. он должен быть мне благодарен. он должен понимать, как много я делаю для нашего воссоединения. он должен ждать меня. он должен, обязан мучиться от кошмаров. я искренне надеюсь, что вся эта напусканая бравада, показная удаль – ложь. от гнезда так быстро не реабилитируются. мои люди следят за каждым его шагом.

я скучаю.

до боли в рёбрах.

я могу снять проституток, стянуть их волосы в кулак или начать душить, но это всё – не то. мне не подходит. они мне не нравятся. мне не нравятся ни девчонки, ни юноши: во всех я пытаюсь найти его.

у кевина есть родинка под лопаткой, ожог на внутренней стороне плеча, шрам на руке, деформированный средний палец на ноге, у него фарфоровая кожа, у них – ничего из этого. никудышные, они даже не могут создать иллюзию его присутствия, поэтому я возвращаюсь в штаты при первой возможности. к чемпиону. к выблядку, который забрал моё место под солнцем. к моему серебряному мальчику.

серебряный мальчик носит меня под сердцем, баюкает меня в своей кровати, ждёт. почти с любовным трепетом – я знаю это, потому что страх это тоже своего рода признание в том, что я ему небезразличен.

я нахожу его в вашингтоне. он видит меня с того конца коридора и часто-часто моргает – я исчезаю. заставляю его подумать, что ему просто показалось. из мёртвых ведь не возвращаются, верно?

я сделаю так, чтобы он сам пришёл ко мне.

я постоянно мелькаю в периферии его зрения, также моментально пропадаю – и он мучается. я вижу. я знаю.

я сделаю так, чтобы он погнался за мной –

через две недели его терпение лопается, и он срывается с места, чтобы убедиться, что я не тот, о ком он думает.

но я именно тот и есть.

я игнорирую его, когда он пытается окликнуть меня. и он идёт следом за мной. в какой-то момент ему надоедает пытаться достучаться до меня, но он не может сделать и шага назад.

теперь ему интересно, кто я.

теперь страх уходит на второй план.

когда сумрак опускается на город, а мы заворачиваем ближе к моему временному пристанищу, я спрашиваю, долго ли он собирается ходить за мной. спрашиваю, не оборачиваясь. я чувствую взгляд, эти зелёные-зелёные очи на моей спине. кевин пытается узнать меня по движениям, потому что голос его уже напугал.

— а долго ли вы будете делать вид, что не слышите меня?

я усмехаюсь.

— я очень торопился домой.

прикладываю ключ к двери парадной и вхожу, не закрывая её целиком. кевин, идиот, считывает невербальное приглашение и заходит внутрь.

— намереваешься пройти за мной? ты маньяк?

— я? – в его голосе столько сладкого возмущения, – это вы следите за мной с начала месяца.

он нагло заходит за мной в лифт,

— правда?

я оборачиваюсь, когда кабина трогается вверх, и кевин испуганно жмется к дверям.

— не делай так. сейчас они откроются, и ты выпадешь.

я искривляю губы в усмешке.

он пытается себя ущипнуть, никак не отлипнет от дверей, и я раздражаюсь – хватаю его за грудки, притягивая ближе.

— сказано было: отойди.

кевин оказывается близко. слишком близко, я чувствую его запах и несдержанно утыкаюсь носом ему в изгиб шеи. вдыхаю. жадно жадно жадно скучал скучал скучал сломать сломать выдавить ему глаза впиться я хочу впиться в эту шею откусить кусок заставить его кричать умолять рыдать извива—

— рико.

я сгибаю его по-по-лам.

ещё разок. не прошу – приказываю позвать его меня ещё разок.

кевин, согнувшись в две погибели в моей железобетонной хватке, слушается. привычно. будто ничего не было, пять лет мне приснились в кошмаре. никто не звал меня по имени все это время.

возжелай меня, кевин.

он цепляется за мою одежду пальцами, все его тело бьёт тремор. мне приходится встать на носочки, чтобы уложить подбородок на его плечо и выдохнуть в ухо: «ты дома, кевин. ты мой».

я живо представляю, как болезненно он сейчас надломил свои брови, пялясь в стену.

лифт останавливается, дэй в моих руках не двигается. не хочет. приходится сделать усилие, чтобы вынести нас за пределы и подступиться к двери квартиры.

он тут же отмирает, выпутывается и нетвердым шагом отходит от меня в сторону. я его не останавливаю. смысл? он все равно знает, что теперь-то я его достану.

кевин дэй может торговаться с собой сколько угодно. убеждать и оправдываться.

но его время вышло.

я здесь, чтобы забрать то, что принадлежит мне по праву.