Вася Звёздкин про творчество, жизнь и «вечернюю школу злословия»

в статье присутствует мат!

15-го сентября у группы ШАРЫ вышел альбом «вечерняя школа злословия», неделей ранее мы поговорили с Васей Звёздкиным (в дальнейшем "В") о музыкантах, взрослении и написании песен.

— Как изменилась твоя жизнь с выхода «Индиго»?

В: Достаточно сильно на самом деле, потому что в 23-м году у нас выходил «Индиго», и мы делали его всё лето. Это было самое начало ****ы, хотя тогда всем казалось “прошёл целый год”, но сейчас понимаешь, что прошел всего год. И был какой-то общий уровень страха у всех, непонимания ничего, а сейчас и как мне видится в музыке это тоже отражается – непонимание сменилось усталостью и разочарованностью и вот эту усталость и разочарованность я осознанно или неосознанно транслирую через музыку. Ну скорее неосознанно. Поэтому мне сейчас кажется, что жизнь очень сильно изменилась, хотя времени прошло всего три года, но всё стало серее. Основная тема в «Индиго» была, что весь мир под водой и всё такое. Такой концепт тогда существовал. А сейчас я понял, что концепт будет только мешать и ничего метафоричнее, чем нынешняя реальность уже сложно придумать. Ты просто смотри, фиксируй и достаточно. Знаешь, как развлечение было в фильмах 90-ых, когда показывали, как они включали телевизор, новости, хихикали над рекламой, над новостными сюжетами. Вот я примерно также себя сейчас чувствую. То есть раньше, возможно, чтобы не просто прожить, а переделать жизненный опыт в творчество – мне были необходимы такие метафорические костыли, сейчас как будто уже нет. Опять же, я стал чуть более открытым, смелым и немножко более уверенным в себе, чем во времена «Индиго», потому что тогда я старался вообще всё сделать абсолютно сам. На всех инструментах сыграть сам, ничего никому не отдавать. Там ещё и фитов было много, здесь фитов нет, это получилось более камерное нечто. Если возвращаться к оригинальному вопросу – жизнь изменилась и стала чуть-чуть сложнее.

— Как ты в целом смотришь на старое творчество?

В: Не знаю, некоторые песни мне действительно хотелось бы переделать, и я зачастую, когда играю их на сцене думаю: “вот здесь не так, здесь чуть-чуть не то”. Тут ещё ошибка такая: некоторые песни пишутся сидя, а потом ты стоя её исполняешь и понимаешь, что это немного не то движение, которое нужно. Но это стандарт, без этого не бывает никакого взросления, как мне кажется. Но я бы не стал ничего прямо сильно переделывать, оно рискует потерять свой шарм и плюс ко всему это уже не принадлежит мне. Когда я выпустил песню – она больше не моя. Вон я попробовал поиздеваться над «Завтра понедельник», люди восприняли это в штыки, но я так и хотел, собственно говоря. Я смотрю на альбом «Индиго», мне его гораздо сложнее переслушивать, потому что он относительно недавний. Да, там есть вещи, за которые я себя корю и сейчас бы подумал: “ой, надо сделать эдак, надо сделать так”. А какой-нибудь «Малахит», при том, что я его редко слушаю по понятной причине, но когда он мне попадается, я с большей теплотой отношусь, потому что прошло уже столько лет и как будто корить себя пятилетней давности за то, что он не умел по нынешним меркам очевидных вещей – это жестоко. На «Индиго» было много песен, которые мне не нравились. Это «У края», фит с Владом aikko плохо состарился, много было такого. И я недавно послушал «никогда-никогда» с saypink!, там железо валит… так прям в уши больно даёт, но это я сейчас слышу, а тогда мне казалось всё окей. Но что теперь? Переделывать? Да нет конечно. Но многие вещи, которые мне казались тогда какими-то слабыми, сейчас я думаю, что нужно было наоборот ещё больше отпустить вожжи. Моя большая проблема – это какая-то фашистская жажда контроля, я нашёл её в себе, признал её в себе и стараюсь не допускать больше этого внутреннего Муссолини к музыкальному делу, потому что музыка не терпит фашизма.

— Давай поговорим про twenty one pilots. Когда и как ты начал их слушать?

В: Это был, наверное, 2014 год, я встречался с девушкой, которая открыла мне очень много музыки. Она сказала: “появилась крутая группа, она мне очень нравится, там такие два симпатичных мальчика, я за ними слежу в Tumblr” и у них тогда вышел «Vessel». Она мне показала первое видео – это был клип на «Holding on to You» и «Car Radio» и ещё что-то из клипов. Помню, что я тогда в основном слушал альбом, у него обложка такая запоминающаяся, мне так понравилось! Потом я нашёл всё до сольного альбома Тайлера. Дальше вышел клип на «Stressed Out», и я говорю всем “друзья, это жёстко всех разъ*бёт, вы ни*уя не понимаете”, они такие: “да ну, это какой-то супер white треш”. И я помню, что тогда какой-то знаменитый гонщик Формулы-1 выложил клип на «Ride» и сказал: “вот эту песню я слушаю, когда гоняю” и все такие: “ни*уя! У twenty one pilots что, какой-то успех появляется?” И бум, выходит альбом и всех просто тра*ает. Как и любой малолетний гандон – я ходил и говорил: “да я их слушаю с тех пор!” и это переросло в какое-то дурацкое отрицалово. Когда вышел «Trench», я помню все такие: “да он ещё лучше, чем «Blurryface”! Это просто разъ*б!”, я ходил с таким напыщенным лицом, думал: “да ну, это кал какой-то”. Я послушал и, естественно, такой: “ну, это так, слабенько”, - подумал я. А потом помню, начался COVID, я ходил ночью по району и очень много слушал «Trench». И «Trench» оказался, наверное, моим любимым альбомом, потому что там отсутствовали все вещи, которые меня очень сильно раздражали на «Blurryface». У меня оттуда были любимые «Morph» и «Chlorine». Потом вышел «Scaled and Icy» и вот на этом альбоме я отвалился. Я его послушал и меня много что напрягло, он показался мне каким-то мягким… вот песня «Saturday», которая звучит, как Maroon 5 она меня просто осадила, я не смог её переварить. «Clancy» я вообще не понял, я его слушал много раз и там и песни пи*датые есть и настроение пи*датое есть, но он не оставил следа в моём сердце. А вот последний, я его скачал, летел в самолёте, поставил себе задачу [послушать] и два часа его слушал по кругу. Я понял, что здесь они реально постарались, это звучит, как последний альбом. Вот это был крутой альбом.

— Я помню, ты в телеграме писал о том, что стал гораздо сильнее доверять Максу. Как теперь выглядит процесс написания музыки?

В: После того как у нас сильно изменился состав в 21-м году – для меня это был большой стресс, потому что ничем другим я заниматься не хотел и не мог. В первую очередь, конечно, не хотел. Написание песни, по большому счёту, – это то же самое как голым пробежаться по улице. Ты должен просто сказать: “фух!”, снять с себя штаны и побежать. А иногда ты боишься, иногда ты думаешь о том, что на меня будут пальцем показывать или смеяться. Это тяжело всё-таки, я понимаю всех молодых артистов, которые боятся релизнуть первую песню, боятся увидеть, что кто-нибудь напишет, что они говно и то же самое происходит не только с маленькими артистами, но и с людьми, у которых несколько альбомов за плечами, это абсолютно нормальный процесс. И тогда я пытался расщепить эту ответственность на многих людей и мой нарциссичный мозг решил, что это будет самая здравая мысль. А сейчас я понимаю, что надо было не ответственность расщеплять, а давать больше возможности другим музыкантам. На альбоме, по большому счёту всё, что есть, - было написано чисто мной и им [Максимом] вдвоём, сев, грубо говоря, с гитарой, даже без барабанов. Раньше были песни, которые я полностью придумывал в одну калитку. Это какие-нибудь «Быки и люди» с «Индиго» или, собственно, сам «Индиго» и Макс иногда влезал в процесс, как например на песне «Снежная Африка», а сейчас я даже не писал демо никаких песен ни в каком формате. Потому что мы просто приходили на репетиции вдвоём, и уже знали, что нам нужно играть.

— У вас очень много сэмплов фраз в песнях. Оно приходит потом? Например, «собаки» мне кажутся песней, которая могла идти от сэмпла.

В: Нет, он пришёл в самый-самый последний момент, его там не было. Я хотел сначала записать туда гитарное соло в ревёрсе или какой-то странный звук. Я потратил целый день просто на поиски какого-то звука с гитарой своей. В итоге ничего не вышло, я расстроился и пошёл домой. По дороге мне пришла идея: “нужно какой-то сэмпл”. Нужно нарезать, как у меня было с «Моррисоном». Берёшь сэмпл, нарезаешь его на слова и чоп-чоп. Я нашёл советский фильм 1942-го года про то, как натаскивали собак, чтобы они залезали под танки и взрывались. И вот этим вот левитановским голосом (я не помню кто там озвучивал) он говорил, что собака - друг человека на войне и на всём. Какие советские собаки молодцы, что лезут под танки. Меня это впечатлило, я вырезал кусок из его вступительной речи ради шутки. У нас тогда студию залило дождём, мы сидели, спасали оборудование, и, пока откачивали воду, я сидел с ноутом. Я показываю Максу, говорю: “смотри”. Ему так понравилось, он сказал: “давай оставим”, а я вообще ради прикола это хотел сделать. Мы в итоге продлили его на весь трек и когда наш звукач сводил, он сказал, что теперь это и есть припев. Но это в последний момент получилось.

— А было когда-нибудь, чтобы под сэмпл писалась песня?

В: «Моррисон» сто процентов, потому что я нашёл этот отрывок, где Моррисон на концерте орёт: “you’re f*cking slaves”, мне так понравилось как он это орёт, абсолютно честно и я представляю какой был шок у людей, когда ты видишь этого человека, который орёт на тебя и говорит: “вы просто свиньи, вы просто жалкие рабы”. Людей тогда на концерте в зале били копы, и он кричал на людей, которые не бьют копов в ответ: “вы просто ё*аные рабы”. И потом я сразу вспомнил про [Стивена] Моррисси и вспомнил про его интервью, которое смотрел в школе ещё когда учился, где он рассказывал как он справлялся с жизнью в маленьком провинциальном городе, будучи самим собой и я подумал, что это какие-то такие две прикольные фигуры. Два разных способа прожить эту жизнь, будучи неконвенциональным человеком. Ну и у них ещё фамилии смешно сплетаются. Это получилось сто процентов оттуда, я сидел в Ableton что-то нарезал-нарезал, потом сверху накидывал бас-гитару, инструменты. В оригинальном треке кстати даже остался этот вот стандартный луп стандартного пака Ableton с ударкой поверх того, что играет Максим. И оно много, где есть у нас, даже на новом альбоме я некоторые вещи просто из аблетоновской библиотеки брал, мне вообще насрано. Но в основном, конечно, песни пишутся сначала, а потом под них подгоняется какой-то такой прикол. Как игрушки на ёлочке.

— По поводу рабства и рабов. «все вышеперечисленное» в новом альбоме: до этого у вас не было в трек-листе отдельного скита?

В: Да, скита не было. Я хотел это впихнуть сначала в концовку какой-то песни, потому что мне очень сильно хотелось эти найденные слова озвучить. Ещё повезло очень сильно с озвучкой, я не хотел, чтобы это терялось, а Макс сказал “давай это сделаем отдельным треком, всё равно это будут перематывать” и я его послушал. Я сначала хотел туда добавить какой-то background noise, какой-то drown. А он сказал “нет, это моё право вето, мы хотим просто вот так”. Окей, базар, как скажешь. Вот так у нас теперь. Раньше был фашизм, а теперь двухпартийная система, как в Америке. Кстати, озвучивает Максим Сергеев, это официальный голос Микки Мауса. А ещё он Уолтера Уайта озвучивал в «Во Все Тяжкие» и поэтому каждый раз, когда он говорит “рабство” я представляю лысого Уолтера Уайта. Нам сначала должен был озвучивать [Михаил] Черняк, который озвучивает Лосяша в Смешариках, но у нас немножечко не срослось, не получилось. А в последний момент Максим Сергеев нас очень выручил, прочитал эту всю байду христианскую. Я с ней в общем-то согласен, поэтому она и оказалась на альбоме, мне кажется это действительно какая-то его квинтэссенция. Хотелось её отдельно обозначить, что зависимость от мнения окружающих, какая-то неуверенность в себе и попытка это всё замаскировать – это не что иное, как рабство. Ты в рабстве у самого себя – это вообще суперунизительная херня. Быть в рабстве у кого-то другого не так унизительно, как в рабстве у самого себя. И весь альбом, собственно говоря, про это, про отказ от внутреннего раба.

— В чём для тебя отличие нового альбома от предыдущих?

В: У Лёхи Никоново первый сборник стихов назывался «Техника быстрой записи», мы с ним за последний год проводили много времени вместе, он меня много по каким вопросам поднатаскал и в том числе благодаря ему я стал более уверен, свободен в творчестве, более подкован, начитан. Я ему за очень многое благодарен. И вот «Техника быстрой записи» мне понравилась, как концепция. Впрочем, это его концепция, он тоже её за кем-то донашивал, разумеется. Но: писать в моменте, без демо, без оверпродюсерства. Просто записали и всё. Как будто нужно ловить этот момент. Я всегда в последних альбомах старался делать так, чтобы успеть до 15-го сентября. 15-ое сентября – это мой день рождения, его не отодвинуть, это естественный дедлайн, который тебя подгоняет, а у меня получается так, что чем больше внешнего напряжения, тем проще выдавать интересное. У тебя меньше времени его осмыслять и меньше времени его гиперконтролировать.

— 15-го сентября тебе исполнится 30 лет, многие боятся этой даты. Как ты к этому относишься? И слушая заглавный трек, строчки «я не хочу передать эстафету, я не хочу тишины и покоя» я думаю о том, связано ли это.

В: Да, конечно, но это связано не конкретно с числом… хотя, наверное, отчасти и с ним. Больше это связано с тем, что возраст и время… не меняют людей, но меняют условия, в которых они находятся, а сейчас мы всё в большей усталости, нищете, из-за этого более раздражённые и из-за этого меньше и меньше остаётся какой-то радости у людей. Просто её изъ*бывают из них. Это меня раздражает, пугает, я это вижу всё чаще, но за себя я в этом плане не особо боюсь. Просто не хотелось бы остаться одному и это чувство какого-то одиночества, которое у меня было ещё в школе, оно всё больше ощущается сейчас. Чем ближе я к тридцати, я как будто реально вернулся снова в школу. То есть условно, когда мне было 20 лет – всем вокруг было 20 лет, а сейчас, когда мне 30 лет – всем вокруг 30 лет. Удивительный парадокс. И как будто тусить с двадцатилетними тоже не будешь. Не хочется. Тусить с тридцатилетними на самом деле кайф, но разговор то не об этом. Альбом в целом про одиночество, которое испытывают все, я помню как-то выкладывал сторис по типу: “у меня есть ощущение, что все страшно зае*ались и просто боятся об этом сказать” и мне столько людей написало: “чел, да. Я больше не справляюсь. Какая-то х*ета”. И в принципе то альбом тоже про это. Я боюсь не тридцати лет, а того, что последует за ними. То есть сама дата меня не смущает, меня скорее смущает перспектива, но как однажды сказала моя подруга Даша Милк: “бл*ть, наконец-то мне исполнилось 30 лет, больше не нужно говорить, что мне 29”. Я абсолютно с этой мыслью согласен, нет ничего хуже, чем быть двадцатидевятилетним, по-русски это звучит у*бански. А когда ты скажешь: “да мне тридцать лет” — это даёт тебе некий статус. Плохой, хороший это уже без разницы, но статус получен, ты тридцатилетний, к тебе другое отношение сразу, чем к двадцатидевятилетнему. Что это вообще такое? Ужас. Ни туда, ни сюда.

— Что тебе помогает находить поддержку или силы, продолжать жить, заниматься любимым делом, когда такой мир вокруг? Тоска, усталость, одиночество.

В: Не знаю, когда мне плохо, я стараюсь видеться с со своими друзьями. Банальная фраза: “их становится всё меньше, но они становятся всё лучше”. Проводя с ними время, делясь мыслями – помогает не то что не загоняться, а посмотреть на любые проблемы под чужим другим углом. Им это, я думаю, приятно и мне полезно, всем кайфово. Как будто захотелось больше проводить времени в реальности. Не знаю, раньше мне ещё нравилось пить. Сильно помогало, сейчас уже гораздо меньше. Естественно, любимая женщина, Петербург, музыка. По большей части музыка. Вот сколько лет мне будет, вообще похеру, открываешь для себя какого-то нового артиста, слушаешь его и всё так резко становится неважно.

Если бы не группа Beatles этим летом… я слушаю их всю жизнь как будто через один наушник. Именно сейчас я понял, насколько это мощный фандом. Я, как человек, который слушает twenty one pilots – я эту всю ху*ню пи*дец чувствую, пи*дец ценю. Они шли, чтоб мы могли летать. Но там, где они ходили – это просто пи*дец. Представь себе, что в twenty one pilots четыре Тайлера Джозефа и они все при этом разные и у них лор примерно такой же по проработанности, иногда больше, только при этом они его не выдумывают, они его проживают. Вот я когда в школе учился, мне было гораздо интереснее изучать: “ой, а что делал Даллон Уикс до The Brobecks? Найду его демки 2003 года”, чем на физику ходить. Это просто эскапизм в прекрасный мир, полу выдуманный, потому что в жизни то эти люди абсолютно другие. Да и какая разница какие они по большому счёту, это же супергерои. Вот эти супергерои, они в том числе помогают многим людям проживать сложные этапы своей жизни.

— А какую музыку ты сам слушаешь в последнее время?

В: Я слушаю много американской неосоул музыки, много R&B. Я открыл для себя очень много того, что внутри запрещал себе. Раньше мне казалось, что это как-то отстойно, что это как-то не мэтчится с тем, что я слушаю Fall Out Boy: “как я могу слушать группу Аукцион?” В альбоме кстати дохренища всяких отсылок к русским группам, к песням старого формата. Комитет Охраны Тепла, какие-то строчки Аукциона, есть даже строчка из группы КИНО про самолёт. Много джаза слушаю, естественно, потому что мне 30 лет, почему мне не слушать джаз. Своего любимого Чета Бейкера всем показываю, каждый раз ставлю, говорю: “друзья, вы послушайте, это же лучший трубач в мире”. Майлса Дейвиса, естественно, Колтрейна. Абсолютно обычные пики, но мне вообще насрано, я не буду специально выдумывать какие-то имена. Да нет, бл*ть, послушайте Майлса Дейвиса, это же просто пи*дец! Это как вообще человек выдумал? И сидишь, просто волосы двигаются на голове, как может из человека такая музыка литься. Зачем мне кто-то ещё, если есть он?

— Какую реакцию на альбом ты ждёшь?

В: Да я не знаю, мне насрать, если честно [смеётся]. Я всё сделал, неидеально, но так как получилось. Оно и не должно было быть идеально. Кому-то понравится, кому-то не понравится, я это делаю для людей, которым это почему-то нужно. Они, пускай придут, кайфанут на концертах, не захотят – не кайфанут, не придут. Боже, какая разница. Я просто понял, что я уже не могу этого не делать. Это не приносит мне каких-то сверхденег, это вообще довольно всратая в плане финансов работа, но я не могу ничем другим заниматься, потому что мне просто этого не хочется. Мне просто хочется делать свою DIY-ную музыку и мне по*уй, поэтому если будет какая-то мощная реакция, напишут: “молодец” – я скажу: “круто”. Раньше да, всегда были идеи: “вот сейчас выйдет альбом, там будет то, сё, пятое десятое”, сейчас я думаю: “бл*, какая в пи*ду разница”. Скорее бы он вышел, я смогу написать что-нибудь другое, вот моя мысль. Буду, не знаю… пойду, найду себе gipsy джаз квартет и скажу им: “теперь, друзья, мы играем цыганский джаз”.

— Какая ваша песня сейчас тебе ближе всего?

В: Да собственно заглавный трек с альбома. Я прямо сейчас с тобой разговариваю, гуляю по Парнасу питерскому и вот оно так и ощущается. До этого у меня всегда любимой песней была «Для взрослых», но это как будто чуть-чуть другая её версия.

— Что тебя вдохновляет?

В: Даллон Уикс – самый красивый мужчина на свете, самый талантливый музыкант. Просто топ-тир, любой его проект, практически любой – это бери, слушай, кайфуй, наслаждайся его внешностью и самой красивой семьёй в истории. Я не понимаю как эти люди могут существовать и делать обычные бытовые вещи, мне кажется, они должны левитировать над землёй.