зомбе шинсы 1

Осознание полного ужаса всегда приходит значительно позже, нежели сам ужас. Оно застревает где-то в глотке, мешая проглотить накопившуюся слюну свободно. Оно оставляет неприятные ощущения вязкости, недосказанности и напряжения. Но ты никогда не узнаешь, в какой момент ком в твоем горле вылетит наружу и заполнит собой все пространство, перекрывая красивую картинку суровой реальностью. Это приходит внезапно, когда меньше всего ожидаешь подвоха, когда позволяешь себе лишь на мнговение расслабить напряженные плечи, перестаёшь постоянно оглядываться по сторонам или проверять закрытую дверь на то, действительно ли замок повернулся два раза. Именно тогда и только тогда ты почувствуешь, как удар — тяжелый и ослепительный — по голове болью острой расходится за мгновение, и перед глазами реальность жестокая начнет просвечивать сквозь очки нежно-розовые.

До Рюноске эти ощущения еще не добрались. До Ацуши — тем более.

И даже тогда, когда перед глазами застыла отчетливая картинка разлагающегося на волокна мяса человека, находившегося в еле видном сознании. И даже тогда, когда чужие черные зубы впивались в кожу мерзко, отрывая огромный кусок плоти, а после ненасытно тянулись за новой порцией мяса.

........

Ацуши водит чересчур неряшливо, размашесто так и грубо, почти что до смешного нелепо. Он наезжает на кочки, совсем не старается аккуратно "обвести" ямки и трещины на сухой земле, не сбавляет скорость при виде препятствий на дороге, коробку передач и вовсе мотая из стороны в сторону так, будто желает ее полностью вырвать. Даже руль в его руках почти и не находится: он лишь делает вид, невесомо опуская ладонь на кожаную поверхность, материала даже не думая касаться. И тормоз ведь не трогает почти, ногой лишь в газ упираясь будто со всем своим напором. И по сторонам даже не смотрит, когда повернуть в другую сторону появляется нужда.

Одним словом — плохо.

Акутагава лишь вопросом одним задаётся каждый раз, когда голова его о твердое стекло окна сталкивается жестко: а не наврали ли ему нагло о том, что в вождении он плавает, как рыба в воде? И с каждым ударом пульсация в висках ведь растет, отдает вокруг всей головы эхом . И раздражение к глотке все быстрее подбирается, намереваясь вот-вот выскочить из чужого рта противной язвой. Рюноске щелкает языком пару раз, намеком на свою злость ссылаясь, когда наушник предательски из уха выскальзывает при очередном ударе.

А Ацуши молчит все, в его сторону даже взгляда не отводя, внимания не обращает, по рулю большим пальцем постукивая в такт воображаемой мелодии. Его будто не волнует ничего, и спокойствием лица он это подтверждает уверенно, чем соседа своего раздражает больше прежнего.

— Ты водить умеешь хоть? — Рюноске к нему голову поворачивает, взглядом вверх-вниз по его силуэту проходясь.

— Ну, как видишь? Вожу же. — Интонация вопросительная по ушам бьет новой язвой, отчего в висках пульсация вырастает до предела. Накаджима смешок издает тихий, руль резко вправо поворачивая.

— В том-то и дело, что не вижу. Водишь паршиво. — Плечи резко впечатываются в дверь, и Акутагава на бок почти что заваливается, когда Ацуши поворот этот совершает. Он делает это специально, да? — Я серьёзно, сбавь обороты уже! Мы в этой жравой коробке скоро перевернёмся из-за тебя.

Ацуши глаза закатывает противно для соседа своего, пародию на него пытаясь отыграть, и языком щелкает громко, предельно отчетливо, но нога, лежащая на педали газа, все же ослабла, и машина стала ехать непривычно медленнее. Рюноске вздыхает победно, наушник обратно к уху пристраивая, лбом вновь к стеклу прислоняясь.

Картинка за окном, на удивление, в глаза не сразу бросается. Разрушенные дома, гнилая земля, следы свежей крови на сером асфальте внимания его так и не заслужили, в голове вовсе и не отпечатываясь. Акутагава всматривается в небо, а в мыслях его лишь слова песни, выученных случайным образом наизусть. Зрачки за сгусток каждый цепляются, провожают мимолетно, но голова облик их не запоминает, ассоциацию форме придать не в состоянии. Ведь внутри — каша из осколков воспоминаний, всплывающих размытым пятном у обоих сразу. Никто даже не старается вспомнить все это четко, пропуская каждую мысли мимо своего внимания. Но воспоминания недавние наружу просятся нещадно.

Восстановить цепь событий хочется, да вот думать только — нет. Слова в голове возникают внезапно, но слишком быстро для того, чтобы придавать им хоть минимальное значение. Пусто там, кажется, но и переполненннсть внутри на горло комком массивным ложится.

А на Ацуши тишина тяжелым грузом все давит бесконечно, не позволяя даже плечи расслабить. Пауза эта тянет, и оттого внутри все съеживается в узел, а ладони предательски потеют, оставляя мокрые следы на черной коже. Накаджима в сторону Рюноске все поглядывает переодически, глаза от серой дороги отводя слишком часто. Уже Акутагава внимания не обращает на него, не замечает даже, к окну повернувшись полностью. Лоб в толстое стекло упирается, а пальцы тонкие слегка в такт музыке подрагивают, еле заметно постукивая по поверхности маленького плеера. Он в сторону Ацуши смотреть даже не желает, застыв в позе для себя привычной.

Накаджима кашляет тихо, это самое внимание привлечь пытаясь к своей персоне, а Рюноске не слышит — делает вид — мелодию на мгновение убавляя почти что до минимума, дабы прислушаться лишь на пару секунд.

— Рюноске же, верно? — Ацуши тишину выбирает нарушить, давления на собственные плечи не выдержав совсем. Шум дороги съедал заживо, а мысли в голове узлом точно так же путались, как и у Акутагавы, что макушку сейчас наклоняет едва в знак согласия, взгляда на парня рядом так и не поднимая. — Как ты...Как ты столкнулся с этим? С тем, что произошло сейчас.

Рюноске в сторону смотрит, губы еле заметно поджимая. Он и сам не разобрался, — не вспомнил, точнее — оторванные куски по крупицам достраивая переодически, когда узел на мгновение распутывается в рандомном месте. И те порой забывались почти сразу, начиная новый круг размышлений.

— Лицом к лицу, — Акутагава паузу короткую выдерживает, пальцами в копну запутавшихся волос зарываясь. — Я был на улице в тот момент.

— Правда? И с тобой ничего не...— Глаза его быстро вниз скачут – к ногам, бросаясь осматривать каждую складку и неровность на темной ткани. Накаджима голову на бок склоняет, выше по силуэту двигаясь. Воспоминания потихоньку доходили до седой головы, и противные картинки произошедшего совсем недавно стали проявляться все четче и четче, застывая в памяти, будто кадр из фильма противного до ужаса.

Рюноске глядит вопрошающе в его сторону, машинально отстраняясь назад, лишь бы расстояние между ними оказалось больше. Взгляд цепляется за заинтересованное лицо, осматривающее его до сих пор, затем — за руль. Он обращает внимание на пальцы, сжимающие упругую кожу, а потом и на лобовое стекло, подозрительно просторно открытое его взору.

Он же не смотрит на дорогу сейчас!

— Эй! На дорогу смотри, а не меня рассматривай! — Акутагава ладонью вперед указывает на пустую трассу, проложенную серым, местами треснутым асфальтом. — Чего пялишься?

— Н-не пялюсь! Я просто...так...— Ацуши в миг вздрагивает, голову к лобовому стеклу отоврачивая быстро. — С тобой точно ничего не случилось?

— Могло бы случиться, но они выбрали другую жертву. — Провод наушников беспорядочно наматывается на указательный палец. Спираль получается не с первого раза, мягкая резина с кожи соленой скатывается, между остальных пальцев путаясь. Акутагава вязкую слюну сглатывает, а глаза в другую сторону отводит так, будто где-то под ребрами засело крохотное чувство вины. Незаметное и слабое, но заставляющее ресницы на миг дрогнуть.

А точно ли вина то его была? Точно ли смерть эта под его ответственностью находилась?

— Кто это был? Ты знал этого человека?

— Я с ней не виделся никогда. Хотя она, вроде как, в колледже моем числилась. — Ноготь на резину тонкую давит едва, формируя залом на проводе. — Стояла...накуренная травой? Смотрела на то, как люди едят друг друга. Бувально едят. Но она не уходила, не била тревогу, просто...смотрела. Ну, ее и съели, очевидно.

— Ох...и ты это все увидел? — Ацуши коротко вздыхает, руль поворачивая в левую сторону.

Дорога по-прежнему пустует непривычно так, что оба холодок на кончиках пальцев чувствуют. Сейчас планировался самый час пик, но ни одна машина так и не показалась из пелены накрывшегося сверху тумана. Ни одного силуэта, ни одного звука, ни одной живой души, которая могла бы показаться из "дымки". Перед глазами лишь мусор, лежащий придавленным пластом на сухой траве у обочины: бутылки, пакеты, грязная ткань, упаковки от еды и листья, опавшие с деревьев.

А напряжение жижой липкой по телам растекается и окутывает с головой, когда машина все ближе к туману становится. И не хочется ехать дальше, ведь неизвестность эта пугала до дрожи, но и ногу с педали газа убирать смелости в Ацуши не находится. Вдруг ведь..."они" догонят.

— Я видел, как его зубы — то, что от них осталось — вонзаются в ее шею настолько сильно, что некоторые не выдерживали и выпадали изо рта. Я видел, как он плоть прокусывал глубоко, а ногтями грязными под кожу забирался рвано. — У Рюноске перед глазами дорога размывается почти, в пятна смазанные смешиваясь. — Я видел, как он прокусывает ей шею, как натягивается ее кожа и отрывается со звуком отчетливым. Он пытался жевать ее, но челюсть нижняя отваливалась почти, а слюна с кровью смешивалась на языке. И мясо ее я тоже видел. Я увидел все.

И в голове Накаджимы каждое слово изображением перед лицом всплывает четко по описанию. Каждый момент, каждое действие и чувства, которые, вероятно, могла испытывать девушка в моменте — все в голове эхом отдавалось, а под ребрами чувство противное разлилось язвой, будто случилось это и с ним.

Брови седые к переносице сводятся, и Ацуши мычит протяжно, пальцы сжимая на поверхности руля так сильно, что кончики их белеют за доли секунды, легким покалыванием отдавая сверху.

Ужасно.

И сказать даже нечего в ответ.

А тишина, тяжелым камнем наростающая на них обоих, теперь и Акутагаве отчетливо в уши отдается до скрипа зубов. Он заглядывает в окно снова, украдкой цепляясь за вид снаружи. Почти все дома как под копирку: выбитые окна, разбитые крыши, треснутая краска на гнилых досках, серый забор и приоткрытые совсем слегка двери. Из них никто не выходит, никто не зовет, будто никто и не жил там до этого никогда. Будто люди в момент испарились, оставив их двоих в абсолютном одиночестве.

Ацуши не знал, куда они едут, даже предположить не мог набраться смелости. Единственное, что его волновало и волнует до сих пор — желание оказаться как можно дальше от Филадельфии, как можно дальше от того хаоса, что происходит на улицах, от того места, где им казалось все и началось.

— Машина эта, кстати, ее была. — А Рюноске тишину обрывает резко, молчания "неловкого" не выдержав в этот раз вовсе. Что странно, ведь молчать и держать долгие паузы в разговоре — его "фишкой" были. — Перед тем, как ее укусили, она отдала мне ключи.

— И за что это она тебе доверила свои ключи? Воо так просто взяла и вручила?

— Она попросила принести ее кошелёк. — Рюноске кашляет в кулак пару раз, взгляд к собеседнику обращая. На его лице красовалось такое выражение, которое считывать можно было лишь как намек, что история его не совсем правдивая и искренняя. Он же не думает, что Акутагава просто обокрал ее ? — Она была под травой! А ключи я взял только в момент, когда ее укусили. Не стоять же мне на месте!

— Хорошо-хорошо, я понял! Это просто звучит очень странно, знаешь ли, — Снова поворот, за которым не находится и намека на процветающую в округе жизнь. Чем дальше они едут — тем больше и сильнее разрушены дома и чужие участки, сломаны заборы и разбиты новые окна. В голове на жалкое мгновение возникла мысль, что путь их вовсе вел не к желаемой безопасности и спокойствию, а в самое пекло и хаос, что с каждой милей все гуще и тяжелее становились, грудную клетку сжимая до необъяснимого желания глотать воздух. — Если бы я не видел всего того, что сейчас происходило на улице, и если бы чуть не стал одним из этих упырей, я бы не поверил.

Машина слегка подпрыгивает каждый раз, когда стертые колеса любой неровности и ямки касаются, заставляя вещи в салоне беспорядочно шуметь на заднем сидении. Весь хлам стучит, по кожаной поверхности сидения перекатываясь шуршанием. Акутагаве хочется остановиться прямо сейчас, дабы хлам весь на землю серую скинуть, но просить Ацуши нажимать на тормоз и выходить из единственного места, от которого хотя бы мимолетно веяло ощущением слабой безопасности, совсем не хотелось. Оттого Рюноске вновь языком недовольно щелкает, макушку на мягкий подголовник опуская.

Сидеть в машине невыносимо неудобно.

— Ты мог стать этим...этой...мерзотной тварью? — Акутагава на месте ерзает, лишь бы боль в теле поскорее прекратить. — Что у тебя случилось?

— Ну-у-у, я бы мог вообще не встречаться с этим лицом к лицу, если бы...был более, скажем так, внимательнее. — Ацуши в кулак кашляет, глаза отводя куда-то вниз. — Я просто потерял бдительность, забылся в...приятных ощущениях...Хотя, до этого так и не дошло, так-то! У нас почти ничего и не было, получается...Ну, в смысле "было", но до "самой сути" мы так и не дошли. Мы были близки к этому, но...

— Ты можешь не бормотать себе под нос всякий бред? Скажи нормально, — Акутагава смотрит непонимающе в его сторону, брови светлые нахмурив вновь. — Какая еще "суть"? Что значит "было" или "не было" ?

А Накаджима голову медленно опускает, легкий жар на лице ощущая. Щеки неприятно покалывает, и он лбом в руль упирается, смущение перебороть отчаяно пытаясь. Ведь со стороны случай этот до боли нелепым и смешным кажется, будто выдумка детская или шутка, дабы высмеять и на злость чужую спровоцировать. Ему казалось, что звучать будет то именно так, как бы серьёзно он ни пытался объяснить свою ситуацию, и как бы яро ни пытался выдавить из этого максимум, чтоб сочувствия чужого крупицу жалкую получить. На словах — налепица, а на деле — нелепица вдвойне, ведь все то, что было — вина его легко пробиваемого нрава и кошмарной невнимательности.

Ацуши спину выпрямляет, глаза вперед устремив максимально, лишь бы во время рассказала лица чужого не видеть. Точно Акутагава теперь подумает, что мыслить — не его.

— Ее звали Амелия. — Он делает короткий вдох. — Когда я прогуливал пару в своей маленькой квартирке, она прибежала ко мне, начав долбиться в дверь. — Глаза бегают по указателям и помятым знакам, — Наша встреча была лишь случайностью. Она убегала от – по ее словам – "наркоманов", и я открыл ей, потому что жалко девушку стало. Хотелось, правда, притвориться, что меня вообще не существует, но ее крик...я не выдержал. — Ладони предательски потеют, к кожаному рулю прилипая мерзко. Он чувствует влагу и тепло, и оттого от поверхности пальцы оттягивает. — Она завалилась на меня, начала рыдать нещадно! Я успокаивал ее ужасно долго. Минут тридцать, не меньше. Потом она рассказала: шла на подработку, встретила, судя по всему, тех же тварей, каких видел ты, и они погнались за ней. Один успел укусить ее за ногу. Вот. А потом...потом...м-м-м..

Ацуши голову вновь вниз стремит отпустить, губы в ниточку тонкую сжимая. Зрачки бегают по кругу, очерчивая каждый миллиметр транспорта. Капли соленые по лбу стекают, поэтому он челку свою взъерошивает агрессивно, и лицо полностью от соседа отворачивает, дабы даже не думать заглядывать в его сторону.

— Что потом?

— Амелия уснула у меня на плече, а я остался сидеть на месте. У меня до сих пор все тянет от того, что я так долго на одном месте сидел! Но почему-то когда она спала, с ней случилось что-то...очень странное. — Он почесывает макушку.— Что-то в ней переклинило, и она захотела "отблагодарить" меня? "Отблагодарить" за то, что я ее спас. Ну, ты понимаешь, что это значило.

— Что? Что это значило? — Акутагава голову на бок склоняет, смысла чужих слов не понимая абсолютно.

— О-о-о, ясно, ты не знаешь. — Уголки губ сами собой слегка поднимаются вверх.— Это значит, что она хотела со мной переспать. Это была ее "благодарность". Понимаешь? Она хотела "поблагодарить меня" за ее "спасение" тем, что...

— Я понял, можешь не продолжать.

— Так вот очень странно это было, знаешь. Стресс ведь у человека, как никак, а она хочет сделать это именно в такой момент. Подождала бы хоть немного...— Ацуши заметно стихает, в плечи утопая слегка, дабы от продолжения позорного для себя закрыться и не видеть реакции чужой. Ведь ошибка та ему пренадлежала полностью, и рассеянность если бы столь велика не была, он бы не стал даже соглашаться. — Но я тоже, как бы сказать, глупо поступил.

— И в чем заключалась эта глупость?—Акутагава морщится едва, взгляд вопросительный в его сторону напрявляя. Нос морщится тоже, а в голове проскакивают несколько вариантов ответов. Не скажет же он, что действительно....

— Я забыл про ее укус напрочь. Поэтому согласился. — Накаджима губы поджимает, отворачиваясь прочь к окну слева. Это очень‐очень плохо звучит! — Я потерял голову еще в тот момент, когда она легла на мое плечо, когда заснула крепко и не отпускала мою руку. Амелия была очень красивой, очень. И когда она предложила мне "это", я...я не смог шанса этого упустить. Просто забыл, что она сказала про укус. Просто, ну, очень глупо себя повел, признаю. Я знаю. — Макушка на подголовник опускается медленно, а зрачки направляются куда-то вверх, будто вспоминая все произошедшее, кажется, час, или даже два назад. На дорогу он смотреть перестал, ведь линия прямая эта тянулась, казалось, просто бесконечно. Нет поворотов, нет дорожных знаков — нет ничего, что могло бы сменить их маршрут. Что таким странным ощущалось, ведь даже мертвецов ходячих в округе не ошивалось. И впечатление теперь складывалось оттого, будто они действительно едут куда-то, где особенно безопасно, где неизвестная "пандемия" не коснулась местных людей, не уничтожила все человеческое, что в них осталось, не заставила оставшихся бежать в неизвестном направлении, лишь бы от хаоса этого подальше. — Но она так разговаривала, так тянулась ко мне, что я...

— Ты это сейчас серьёзно? Ты серьёзно сношался с...— Рюноске в голову мысли лезут порядком отвратительные. Даже от собственного воображения тошнота к горлу подступает медленно каждый раз, когда он думает о том, о чем стоило бы прямо сейчас забыть.

— Нет! У нас ничего не случилось! — Ацуши понимает чужой вопрос сразу, восклицая возмущенно. — Тогда мы просто целовались, а потом она начала что-то говорить про то, что сожрет меня и ни кусочка не оставит! Я не понял, что она имела в виду, думал — намек такой странный, а оказалось она правда хотела! В прямом смысле! Ну, в тот момент она и начала приобретать форму...мёртвого человека.

— А то, что происходило снаружи и за дверью тебя тоже не смутило совсем?

— Нет, я же говорю — потерял голову, забыл обо всем, потерял бдительность, был одурманен красоткой. — Он глубоко вдыхает прохладный воздух, резинки штанов пижамных между пальцев перебирая. Нога на педаль газа давит вполсилы, но скорость машины словно быстрее становится, заставляя деревья и сухие кусты мимо пролетать размытой картинкой. —Как будто у тебя такого не было.

Накаджима бубнит под нос еле слышно, узелок на пальце розовой верёвочкой наматывая.

— "Такого" у меня не было, уж извини! Я думаю головой, а не своими гениталиями.

Ацуши недовольно мычит, челку развалившуюся поправляя коротким выдохом.

— Не в гениталиях дело было. Я просто за-бы‐лся. — Он повторяет это вновь, слово по слогам разбирая медленно и громко, чтобы собеседник его понял точно.

— Ага. Да-да. — Акутагава языком щелкает громко. — И что в итоге?

— Потом она обезумела в край. Ну, стала "зомби", начала гоняться за мной по всей моей квартире. А у меня грязно еще было, все ноги отшиб, пока круги от нее наворачивал! Она кусалась, кидалась, рычала даже. И громко так рычала, будто зверь в бешенстве. — Белые ресницы подрагивают слегка — едва заметно— а пальцы в кожу колкостью неприятной отдают, словно тысячи маленьких иголок ткань мягкую разрывают и под нее забираются. Это глупо, наверное, вести себя так — смеяться и улыбаться, разговаривать с Рюноске так, будто не ужасную катастрофу они обсуждают, а что-то обыденное, привычное для обоих. Будто едут они не прочь из Филадельфии, лишь бы съеденными не оказатся в любой момент, а на отдых, всего на пару дней. А потом картинка перед глазами пеленой накрывается телом, в ванной пластом лежащим. А рядом лужа, цветом на кровь совсем не похожая: грязная, тёмная, густая и мерзкая. Растекается по полу так медленно, носки светлые пачкая собой. У тела того череп раскрошен вдребезги, кости сгнившие наружу показываются ярко, а субстанция в виде "мозга" из черепа выливается словно. Рядом обломки белые разбросаны неряшливо, и клочья волос каштановых к плечам прилипают, словно паутинка. А лицо Амелии не ее больше было, и вместо него лишь мясо с гнилью, лишь месиво с двумя черными точками, которые когда-то глазами очаровывающими были. Амелия была действительно красивой, когда впервые появилась.— Страшно было, в самом деле. Она загнала меня в ванную, а там...ну, я и убил ее.

— Как?

— Тем, что под руку попалось. Раскрошил череп, а потом убежал прочь. — Глубокий вдох вырывается изо рта, и Накаджима наконец ладони теплые на поверхность руля кладет обратно.

Акутагава молчит неприлично долго, слов найти подходящих не в состоянии. Хотелось бы сказать машинально, что вина эта ему принадлежит целиком и полностью, что если бы "тупость" не одолела его, ничего такого бы не случилось. Но ведь и понять можно, почему действия его сплошь и рядом странные и глупые. Правда, принимать такое Рюноске головой отказывается, ведь глупость — она и есть глупость, и будь он на месте Ацуши — не допустил бы такого ни разу. А оттого предвзятость из сознания выкинуть кажется сложным и непосильным.

Хочется и слово вставить хоть какое-то, лишь бы на рассказ чужой отреагировать как следует, но выдавить из себя не получается ничего, и он просто молча смотрит на Ацуши, пока тот, кажется ему, в деталях все вспоминает. Рюноске знает, каково это. Сам ведь недавно рассказывал.