зеркало 6

Влад замер. Слово «вечеринка» так и застряло где-то в горле, не сумев вырваться наружу, потому что он ждал чего угодно — согласия, молчаливого кивка, равнодушного «ну ок», — но только не этого.

Вова пожал плечами. Обыденно, лениво, даже не отрывая глаз от экрана телефона, словно речь шла о чём-то совершенно незначительном — о погоде, о том, что закончился сахар, о скучном звонке из поликлиники, о пустяке, который не стоит и минуты внимания.

— Да делай что хочешь, — сказал он ровно, без всякой интонации. — Мне-то что. Я всё равно сегодня не дома ночую.

Влад моргнул. Потом ещё раз. Потом открыл рот, собираясь что-то сказать, но из горла вырвался только какой-то невнятный, сдавленный звук — не то смешок, не то кашель, не то странное, сиплое «что?», которое так и не оформилось в полноценное слово.

— В смысле? — переспросил он, и голос его прозвучал так, будто он только что узнал, что земля плоская, что вода мокрая, что небо, оказывается, не голубое, а фиолетовое в крапинку. — В смысле — не дома?

Вова снова пожал плечами — тем же ленивым, безразличным движением, от которого Влада почему-то начало подташнивать, словно он съел что-то несвежее, — и на этот раз даже не поднял глаз. Палец его спокойно скользнул по экрану, листая что-то в телефоне, что-то совершенно неважное, что-то, что явно было интереснее разговора с Владом.

— Ну, в прямом, — ответил он. — К другу иду. На ночёвку. Посидим, кино посмотрим, может, поиграем во что-нибудь. Обычное дело. Так что ты можешь спокойно устраивать свою вечеринку, меня всё равно не будет.

И он уткнулся в телефон. Всё. Точка. Как будто разговор был закончен. Как будто Влад — это какая-то назойливая муха, от которой можно отмахнуться парой небрежных фраз и снова погрузиться в свои дела. Как будто всё, что было между ними за последнюю неделю — эти короткие встречи, эти обрывочные разговоры, этот фильм, который они смотрели вместе, эти улыбки, которые Вова прятал за экраном телефона, — не значило ничего. Совсем ничего.

Влад стоял в дверях ванной, босиком, в растянутой футболке, которая висела на нём как на вешалке, и чувствовал, как внутри него что-то медленно, но верно переворачивается. Сначала — глухое, тупое недоумение, которое расползалось по груди холодной, вязкой волной. Потом — растерянность, липкая и противная, как мокрая тряпка на лице, как чужая рука, схватившая за горло в темноте. А потом — что-то ещё. Что-то, что Влад не сразу сумел распознать. Что-то, что жгло где-то под рёбрами, царапало изнутри, требовало выхода, рвалось наружу, словно дикий зверь, запертый в клетке.

Обида. Вот что это было. Самая настоящая, детская, абсурдная обида. Та самая, которую он не испытывал с пятого класса, когда лучший друг променял его на какого-то новенького пацана с новеньким велосипом. Та самая, от которой горло сжимается в тугой узел, а глаза начинают щипать, хотя ты взрослый мужик и не должен, не имеешь права, не хочешь.

Влад Калюка, человек, который никогда ни по кому не скучал, который всегда был в центре внимания, вокруг которого всегда крутились люди, который привык быть нужным, привык быть первым, привык быть тем, к кому приходят, — он стоял сейчас в собственной ванной, босиком, в дурацкой футболке, и чувствовал себя брошенным. Как щенок, которого оставили под дверью. Как ребёнок, которого забыли в детском саду. Как идиот, который размечтался о чём-то, чего никогда не было.

Потому что парень по ту сторону зеркала — парень, с которым он провёл вчера весь вечер, с которым обсуждал логику в фильмах, который смущался и надувал щёки, который говорил тихим голосом и бросал короткие замечания, — оказывается, спокойно уходил к какому-то там другу. На ночёвку. К другу, о котором Влад даже не знал. К другу, который, видимо, был важнее, чем всё это. Важнее, чем их встречи, важнее, чем их фильмы, важнее, чем Влад.

И ему было абсолютно, совершенно, до неприличия всё равно, что Влад планирует вечеринку. Что Влад вообще что-то планирует. Что Влад, чёрт возьми, стоит здесь и смотрит на него, и внутри него всё горит, и он не знает, что с этим делать.

— Стоп, — сказал Влад, и голос его прозвучал резче, чем он сам ожидал. Он шагнул в ванную, прикрыл за собой дверь, словно это могло отрезать их от всего остального мира, словно за этой дверью не оставалась его квартира, его жизнь, его вечеринка, которая теперь казалась ему самой глупой идеей на свете. — Погоди. Ты идёшь к другу? К какому другу? Ты же… ты вообще ни с кем не общаешься. Ты всё время один дома.

Вова наконец поднял на него глаза. Спокойные, чуть сонные, без тени раздражения или неловкости. Как будто Влад только что озвучил какую-то очевидную, но неинтересную истину. Как будто он сказал, что вода мокрая, а небо — синее. Как будто это не имело никакого значения.

— У меня есть друг, — сказал он просто. — Мы просто редко видимся. Сегодня вот договорились.

— И ты мне не сказал? — вырвалось у Влада, и он тут же понял, как это звучит. Как претензия. Как обида пятилетнего ребёнка, у которого забрали игрушку. Как что-то жалкое, недостойное, унизительное. Но было поздно — слова уже вылетели, повисли в воздухе, и Вова смотрел на него с лёгким, едва уловимым удивлением, которое резало хуже любого презрения.

— А должен был? — спросил он, и в его голосе не было ни сарказма, ни насмешки. Просто искреннее, почти наивное непонимание. Как будто он действительно не понимал, почему Влад так реагирует. Как будто между ними не было ничего, что обязывало бы его делиться планами. Как будто они были просто двумя случайными людьми, которые делят одно пространство, но не жизнь.

Влад открыл рот. Закрыл. Открыл снова. Внутри него всё кипело, клокотало, рвалось наружу, но он не мог подобрать слов. Потому что Вова был прав. Он ничего ему не должен. Они не друзья, не родственники. Они даже не соседи в обычном смысле. Они — два случайных человека, которых судьба — или вселенная, или просто глупая случайность — свела в одной точке пространства. И Влад не имел никакого права обижаться, не имел никакого права требовать объяснений, не имел никакого права чувствовать то, что чувствовал.

Но он чувствовал. И это было хуже всего. Хуже, чем если бы Вова накричал на него, хуже, чем если бы Вова послал его куда подальше, хуже, чем если бы Вова вообще не отвечал. Потому что это спокойное, равнодушное «а должен был?» означало, что Влад для него — никто. Просто парень из зеркала, просто случайность, просто фон.

— Да нет, — сказал Влад, и голос его прозвучал глухо, словно из-под воды. Он отвёл взгляд, уставился на кран, на капли воды, медленно стекающие по хромированной поверхности, на блики света, которые дрожали и расплывались, как всё в этой комнате. — Ничего ты не должен. Просто… думал, может, ты захочешь тоже. Ну, типа, потусить. С нами. Со мной.

Последнее слово вырвалось как-то само собой, и Влад тут же пожалел о нём. Слишком откровенно, слишком уязвимо, слишком честно. Он, Влад Калюка, который никогда ни перед кем не открывался, который всегда был тем, кто уходит первым, кто не нуждается, кто смеётся над теми, кто привязывается, — он стоял здесь, в ванной, и почти просил. Почти умолял. И это было унизительно. Так унизительно, что хотелось провалиться сквозь пол, сквозь этот холодный кафель, сквозь всё это дурацкое здание, и оказаться где-нибудь далеко-далеко, где нет никаких зеркал, никаких параллельных вселенных, никаких тихих парней с их равнодушными пожатиями плечами.

Вова молчал. Он смотрел на Влада — долго, внимательно, словно пытаясь разглядеть что-то за этой маской, за этой наигранной небрежностью, за этим деланным равнодушием, за всей этой показной бравадой, которая всегда была его щитом. И Влад не выдержал этого взгляда. Отвернулся, сделал вид, что что-то ищет на полке, хотя на полке не было ничего, кроме старого флакона с гелем для душа, пустой баночки из-под крема и какого-то засохшего куска мыла.

— Ладно, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно и безразлично. — Забей. Иди к своему другу. Я тогда позвоню пацанам, скажу, что вечеринка в силе. Всё нормально.

Он уже развернулся, чтобы выйти, уже почти взялся за ручку двери, уже почти шагнул в коридор, где его ждала пустая квартира, где его ждала тишина, где его ждало одиночество, — когда услышал за спиной тихое, чуть хрипловатое, почти неслышное:

— Влад.

Он замер. Не обернулся. Просто стоял, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как ладонь, лежащая на ручке, начинает мелко подрагивать, как воздух в лёгких становится тяжёлым и густым, словно сироп.

— Что? — бросил он через плечо, стараясь, чтобы это прозвучало как можно более небрежно. Как будто ему всё равно. Как будто ему плевать. Как будто он не ждёт ответа, затаив дыхание.

— Я вернусь утром, — сказал Вова, и в его голосе прозвучало что-то такое, от чего у Влада внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок, подкатило к горлу, застряло где-то между грудиной и ключицами. — Если хочешь, можем посмотреть что-нибудь. Ну, завтра вечером.

Влад закрыл глаза. На секунду. На две. На три. Просто стоял, прислонившись лбом к холодной двери, к этой дурацкой деревянной двери, которая отделяла его от всего остального мира, и позволял себе — впервые за очень, очень долгое время — почувствовать что-то настоящее. Не показное, не наигранное, не для кого-то. Для себя. Только для себя. Это тёплое, щемящее, почти болезненное чувство, которое разливалось по груди, как теплый чай. Как что-то, чего он не заслуживал. Как что-то, чего он не ожидал. Как что-то, что всё равно случилось.

— Ага, — сказал он, и голос его предательски дрогнул. — Давай. Завтра вечером.

Он вышел из ванной, аккуратно прикрыл за собой дверь и прислонился к стене в коридоре. Сердце билось, как сумасшедшее. В голове было пусто и одновременно слишком шумно. Мысли метались, как испуганные птицы, не находя места, не находя покоя, не находя ответов. Он стоял так минуту, две, три, пока дыхание не выровнялось, пока не вернулось это привычное, чуть циничное, чуть наплевательское выражение лица, эта маска, которую он носил так долго, что уже почти слился с ней.

А потом достал телефон.

«Пацаны, сегодня облом. Вечеринки не будет. Давайте в следующий раз».

Он отправил сообщение, даже не дожидаясь ответов, даже не читая их, даже не думая о том, что они подумают, что они скажут, что они решат. Убрал телефон в карман. И пошёл на кухню — варить кофе, потому что спать всё равно не хотелось, потому что сидеть в тишине, зная, что Вова там, за зеркалом, собирает вещи и уходит, было невыносимо, потому что нужно было чем-то занять руки, чем-то занять голову, чем-то занять эту пустоту, которая разрасталась внутри.

Он сидел на кухне, пил кофе, смотрел в окно, где за стеклом медленно темнел питерский двор, где зажигались окна в соседних домах, где люди жили своей жизнью, не зная, не догадываясь, что где-то здесь сидит парень и ждёт. Сам не зная чего. Может, что Вова зайдёт в ванную ещё раз, чтобы попрощаться. Может, что услышит его шаги, его голос, хоть что-нибудь. Может, что дверь откроется и он увидит его — там, за стеклом, в отражении, — и всё это окажется глупой ошибкой, недоразумением, сном. Но за стеной было тихо. За стеной было пусто. За стеной никого не было.

А потом он услышал. Через зеркало, через тонкую грань между их реальностями, через эту странную, невозможную связь, которая соединяла их квартиры, их жизни, их судьбы, — щелчок замка, шаги в коридоре, хлопок входной двери. Вова ушёл, закрыл за собой дверь, оставил его здесь одного. С этим дурацким кофе, с этой дурацкой тишиной, с этим дурацким чувством, которое он не мог — да и не хотел — назвать.

Влад допил кофе, вымыл кружку, поставил её на сушилку. Аккуратно, медленно, словно каждое движение имело значение, словно если он будет делать всё правильно, если он будет делать всё аккуратно, то что-то изменится. Но ничего не изменилось. Кружка стояла на сушилке. Кофе закончился. Вова ушёл. И Влад остался один.

Он лежал на кровати, уставившись в потолок, в эту дурацкую трещину, которая тянулась от люстры к углу, которую он видел каждый день и каждый день не обращал на неё внимания. Теперь он смотрел на неё. Долго, пристально, как будто в этой трещине был какой-то смысл.

Внутри него всё кипело. Обида никуда не делась. Она разрослась, распухла, заполнила собой всё пространство между рёбрами, все пустоты, все трещины, все углы. Вова ушёл. Вова не остался. Вова, чёрт возьми, просто пожал плечами и ушёл к какому-то там другу, о существовании которого Влад даже не знал. И теперь он лежал здесь, в квартире, в этой дурацкой квартире, которая вдруг стала слишком большой, слишком тихой, слишком пустой, и слушал тишину, которая давила на уши сильнее любого шума.

А потом он принял решение. Глупое, пьяное, злое. То самое решение, которое принимают люди, когда им больно, когда им обидно, когда они не знают, что делать с этим всем. Он достал телефон и написал пацанам.

«Передумал. Вечеринка в силе. Тащите всё».

Он знал, что это ошибка. Знал, что пожалеет. Знал, что утром будет стыдно. Знал, что это ничего не исправит, ничего не изменит, ничего не вернёт. Но сейчас, в эту минуту, ему было плевать. Ему хотелось шума. Хотелось музыки, хотелось чужих голосов, которые заглушат этот мерзкий, ноющий голос внутри, хотелось забыть. Хотя бы на несколько часов. Хотя бы на одну ночь. Хотя бы на этот дурацкий вечер пятницы, который должен был быть весёлым, а стал самым паршивым вечером за последние месяцы.

И они пришли.

К девяти вечера квартира уже гудела, вибрировала, пульсировала — колонки выплёвывали биты, воздух был густым от пота, духов и травы, кто-то уже целовался в углу, кто-то отрубился на балконе с сигаретой в руке, кто-то танцевал на столе, скинув кроссовки, кто-то смеялся слишком громко, кто-то пил слишком много, кто-то делал всё это сразу. Обычная вечеринка Влада Калюки, обычный пятничный хаос, обычное безумие, которое он так любил.

Только вот ему было плевать. Абсолютно, совершенно, до неприличия.

Он пил много. Больше, чем обычно. Виски текло в горло, обжигая, но не согревая. Водка шла следом, холодная и безвкусная, как вода. Он пил не для веселья, не для кайфа, не для того, чтобы расслабиться, не для того, чтобы забыться в хорошем смысле. Он пил, чтобы забыть. Забыть этот спокойный, равнодушный взгляд, забыть это пожатие плечами, забыть это «мне-то что», забыть это «а должен был?». Забыть всё это, стереть, выжечь, уничтожить. Хотя бы на время, хотя бы на эту ночь.

Девчонки. Их было много, больше, чем обычно. Блондинка с длинными ногами, которая липла к нему у барной стойки, которая смеялась над каждой его шуткой, даже самой тупой, которая смотрела на него так, будто он был центром вселенной. Брюнетка с пирсингом в губе, которая шептала что-то на ухо, обжигая дыханием, которая касалась его руки, его плеча, его шеи, которая явно знала, чего хочет. Рыженькая, которая смотрела так, будто готова была уйти с ним прямо сейчас, прямо в эту минуту, прямо посреди этой вечеринки, прямо посреди этого хаоса. Влад отвечал, улыбался, флиртовал. Даже брал за руки, даже прижимал к себе, даже целовал — в шею, в плечо, в губы, — но каждый раз, когда всё шло к тому, чтобы уединиться, когда нужно было просто взять и уйти в спальню, когда нужно было просто сделать то, что он делал сотни раз до этого, — он останавливался.

Просто замирал. Смотрел на девушку перед собой — красивую, желающую, готовую, — и чувствовал, как внутри него что-то обрывается. Что-то, что тянуло назад. Что-то, что шептало: не то, не так, не сейчас. Что-то, что заставляло его отступать, отводить взгляд, бормотать какие-то глупые оправдания, исчезать, растворяться в толпе, оставляя этих девчонок в недоумении, в обиде, в раздражении.

Блондинка обиделась и ушла, громко хлопнув дверью, бросив что-то злое через плечо. Брюнетка пожала плечами и нашла кого-то другого, кого-то, кто не будет тормозить, кого-то, кто знает, чего хочет. Рыженькая посмотрела на него с недоумением, с жалостью, с чем-то, от чего стало противно, а потом махнула рукой и растворилась в толпе. А Влад остался стоять посреди зала, с бутылкой в руке, с пустым стаканом в другой, и чувствовал себя самым жалким, самым одиноким, самым несчастным человеком на свете. В собственной квартире. На собственной вечеринке. В окружении десятков людей, которые веселились, пили, танцевали, трахались — жили, — а он стоял и не мог найти себе места. Как будто он был здесь чужой, лишний, как будто всё это было не с ним, не для него, не про него.

К трём часам ночи он уже едва держался на ногах. Мир плыл, стены качались, голоса сливались в один сплошной, раздражающий, невыносимый гул. Кто-то тряс его за плечо, спрашивал, всё ли нормально, предлагал ещё выпить, предлагал поехать куда-то дальше, предлагал что-то ещё, но Влад только мотал головой и отмахивался. Он больше не хотел пить, не хотел говорить, не хотел быть здесь, не хотел ничего.

Он хотел в ванную. К зеркалу, к Вове, даже если Вовы там не было. Даже если там было темно и пусто, даже если это было глупо, бессмысленно, безнадёжно. Он всё равно хотел туда. Потому что там было тихо и спокойно. Потому что там, за этим дурацким стеклом, было что-то, что имело значение, что тянуло его, что не отпускало.

Он не помнил, как дошёл. Помнил только, как толкнул дверь, как зашёл внутрь, как закрыл за собой замок — щёлкнул, отрезая себя от всего этого шума, от всего этого хаоса, от всего этого бессмысленного веселья, от всех этих людей, которые ничего не понимали, ничего не знали, ничем не помогали. В ванной было тихо, светло. Белый кафель, мягкий свет, огромное зеркало во всю стену. И тишина. Та самая, звенящая тишина, которая вдруг показалась ему самой желанной вещью на свете, самой нужной, самой правильной.

Он сполз по стене на пол. Вытянул ноги. Прислонился затылком к холодному кафелю, к этой гладкой, прохладной поверхности, которая немного отрезвляла, немного успокаивала, немного возвращала к реальности. Закрыл глаза. И почувствовал, как к горлу подкатывает что-то горячее, тяжёлое, мокрое. Слёзы. Пьяные, злые, бессильные слёзы. Он не плакал, он просто сидел с закрытыми глазами, и по щекам текло что-то солёное, и он не вытирал это, потому что не было сил, потому что было плевать.

Он открыл глаза, посмотрел на зеркало. По ту сторону было темно. Вова ушёл, Вова был у своего друга, Вова, наверное, сейчас сидел в чужой квартире, смотрел кино, смеялся, играл во что-то, обсуждал что-то, и ему было плевать. Плевать на Влада, плевать на их фильмы, плевать на всё. Плевать на эту дурацкую связь, на это дурацкое зеркало, на эту дурацкую вселенную, которая зачем-то свела их вместе.

Влад смотрел в это тёмное, пустое зеркало, и внутри него поднималась волна — горячая, отчаянная, пьяная. Он хотел написать Вове. Хотел сказать ему всё. Хотел, чтобы тот знал, что он, Влад Калюка, сидит сейчас на полу в собственной ванной, пьяный в говно, и ему хреново. Хреново так, как не было уже давно, хреново так, что хоть волком вой. Но он не мог. Телефон не работал между вселенными. Сообщение не отправить, позвонить нельзя. Ничего нельзя, никак не дотянуться, никак не докричаться, никак не сказать.