зеркало 3

Вода в ванной уже начала остывать, превращаясь из просто прохладной в ледяную, колючую жижу, которая, казалось, высасывала последнее тепло из онемевшего, непослушного тела. Вова сидел на дне, привалившись спиной к скользкому, покрытому мыльным налетом фаянсу, и смотрел прямо перед собой невидящим, остекленевшим взглядом. Где-то в груди, за ребрами, тяжело и надрывно билось сердце, отдаваясь глухой, пульсирующей болью в висках. Каждая клетка его тела дрожала от холода, от страха, от этого липкого, почти осязаемого ужаса, который сковал его изнутри. Он не знал, сколько прошло времени. Минута? Пять? Целая вечность, растянувшаяся в бесконечную, тягучую секунду?

И вдруг этот визгливый, надрывный, почти истерический крик пробился сквозь ватную пелену в ушах.

— Вова! Вова, блять! Ты что, с ума сошел?! Вылезай немедленно!

Голос Влада сорвался на хриплый, пронзительный визг, когда он увидел, как тело Вовы, скользнув под толщу мутной, бурлящей воды, исчезло целиком, оставив на поверхности лишь лёгкую рябь да несколько пузырьков воздуха, лопнувших с едва слышным шипением. Сердце Влада, казалось, пробило грудную клетку изнутри мощным, оглушительным ударом, и он, не отдавая себе отчёта, рванулся вперёд, впечатавшись ладонями в холодную, непробиваемую гладь зеркала, разделяющую их реальности. Ладони скользнули по стеклу, оставляя грязные, жирные разводы от вспотевших пальцев.

— Ты слышишь меня?! Выныривай, идиот тупой! — заорал он, колотя кулаком по зеркальной поверхности с такой дикой, животной силой, что весь шкафчик жалобно задребезжал, а где-то на кухне, в его, Владовом, мире, звякнула посуда. — Ты меня слышишь?! Ну же, твою мать!

Секунды тянулись с чудовищной, невыносимой медлительностью, растягиваясь в резиновые, липкие мгновения. Одна. Две. Три. Пять. Влад, прижавшись лбом к холодному, обжигающе-ледяному стеклу, затаил дыхание, вглядываясь в мутную толщу воды, в которой бессильно колыхались тёмные пряди волос, похожие на перепуганных, потерявших ориентир медуз, затянутых в водоворот. С каждой секундой тишина становилась всё более гнетущей, всё более звенящей, и в этой тишине Влад уже начал слышать, как в ушах шумит собственная кровь, а в висках стучит паническая, бешеная дробь.

В его голове, лихорадочной и разбитой, проносились обрывки мыслей: выбить это чёртово зеркало, ворваться в чужую реальность, схватить Вову за шкирку, как нашкодившего котёнка, и выдернуть из этой ледяной, студеной могилы. Но он понимал, безумной, дикой, отчаянной частью своего мозга, что это невозможно. Что стекло не поддастся, что оно, словно заколдованное, будет лишь множить его искаженное ужасом лицо. Ему оставалось только смотреть и ждать. Ждать, когда Вова вынырнет. И когда воздух в лёгких Влада уже начал гореть от напряжения, когда в груди закололо от нехватки кислорода, вода в той, чужой, ванной наконец-то взорвалась каскадом брызг.

Вова вынырнул с глухим, надрывным кашлем, захлёбываясь, хватая ртом воздух огромными, судорожными глотками, словно рыба, выброшенная на песчаный берег и отчаянно борющаяся за каждую секунду жизни. Вода, смешанная со слезами и вязкой, липкой слюной, стекала по его бледному лицу, заливая глаза, мешая видеть, и он отчаянно тряс головой, пытаясь сбросить эту мутную пелену. Он сидел посреди ванны, сжавшийся в комок, дрожащий, мокрый, в насквозь промокшей футболке, которая облепила его тело. Его руки безвольно лежали по бокам, пальцы судорожно сжимались и разжимались, словно пытаясь ухватиться за призрачную, ускользающую спасительную нить.

Влада трясло. От облегчения, которое разлилось по телу теплой, расслабляющей волной, от ярости, что клокотала где-то в груди, и от этого ледяного, липкого ужаса, который всё ещё пульсировал в кончиках пальцев.

— Сука! Твою мать, Вова! — выдохнул он, и голос его, всё ещё дрожащий, прерывистый, прозвучал глухо и хрипло, срываясь на какое-то подобие смеха, пропитанного истерикой. — Ты что творишь, а?! Ты охренел совсем?! Я думал, ты там... Я думал, ты утонул нахуй! Я думал, ты концы отдал, придурок! Ну дыши теперь хотя бы!

Он припал к зеркалу, вглядываясь в мокрое, залитое водой лицо напротив, и начал считать вслух, громко, чётко, почти по-военному, словно заклиная самого Вову не закрывать глаза, не проваливаться в эту ледяную, мутную бездну, из которой так тяжело выбираться.

— Раз! Вдох! Выдох! Два! Три! Ну давай, давай! Четыре! Хорошо, да? Отлично, да? Ты слышишь меня?

Вова лишь судорожно кивал, всё ещё не в силах говорить, сглатывая воздух огромными, жадными порциями, и его кадык ходил ходуном, вздрагивая при каждом глотке. Его глаза, огромные, тёмные, полные ужаса и непонимания, были широко распахнуты, и он смотрел на Влада так, словно видел его впервые — не как надоедливого соседа по ту сторону зеркала, а как единственное связующее звено с реальностью, с жизнью, с этим белым, стерильным кафелем и мокрым, залитым водой полом. Словно Влад был его якорем, его спасательным кругом в этом бушующем, безумном мире.

Влад, чувствуя, как внутри него пульсирует липкая, холодная паника, нашарил дрожащими пальцами свой айфон, который так и валялся на полу там, где он его выронил. Экран горел белым, мертвенно-бледным светом, отражая его собственное испуганное, искаженное лицо. Он лихорадочно открыл браузер, ткнул в поисковую строку дрожащим пальцем и начал печатать с такой бешеной скоростью, как будто от этого зависела чья-то жизнь. «Что делать если человек утонул», «Первая помощь при утоплении», «Что делать если человек наглотался воды».

Пальцы скользили по экрану, оставляя влажные, жирные разводы, а мозг отказывался воспринимать информацию, перерабатывать её, складывать буквы в осмысленные слова. Слишком много букв, слишком много терминов, слишком много пугающих, клинических формулировок. Влад с отвращением отбросил поисковик и открыл нейросеть — тот самый чат, которым иногда пользовался для развлечения, чтобы сгенерировать какую-нибудь смешную картинку или глупый ИИ-слоп. Теперь же он набирал запросы как безумный, как человек, стоящий на краю пропасти: «Человек чуть не утонул в ванной что делать», «Алкоголь и ванная опасность», «Шок после воды симптомы».

Текст, выданный бездушным, холодным алгоритмом, был пугающе конкретным, начисто лишённым какой-либо человечности: «Не давайте человеку спать. Согрейте его. Снимите мокрую одежду. Укутайте в сухое полотенце. Проверьте сознание и реакцию зрачков. Говорите с ним, не давайте закрывать глаза. При потере сознания — вызовите скорую помощь».

Влад перечитал это дважды, вбивая каждое слово в свой перепуганный, разбитый мозг, стараясь запомнить, как мантру. А потом перевел взгляд на Вову, который всё ещё сидел в ледяной, мутной воде, дрожа крупной, заметной даже сквозь стекло дрожью, и всё так же бессмысленно, потерянно смотрел на него, словно ждал инструкций.

— Слушай меня, — сказал Влад, и голос его, хоть и дрожал мелкой, противной дрожью, но приобрёл стальные, командирские нотки. Он старался говорить чётко, внятно, с расстановкой, как с ребёнком или с испуганным животным, которое нужно успокоить, вытащить из панического ступора. — Слушай меня, Вова. Ты меня слышишь? Слышишь, да?

Вова снова судорожно кивнул, его зубы начали выбивать мелкую, противную дробь, которая отдавалась где-то в челюсти и затылке.

— Хорошо. Молодец. А теперь слушай дальше. Тебе нужно вылезти из этой воды. Сейчас же. Понял? Выходи. Давай, не торопись, но сразу.

Он видел, как Вова неловко, дрожащими, ослабевшими руками, пытается ухватиться за скользкий, мыльный край ванны, но пальцы скользят по мокрому фаянсу, и он снова, с глухим, хлюпающим плеском, плюхается обратно в воду, расплескивая её по бокам и заливая пол. Влад закусил губу до крови, чувствуя солоноватый привкус на языке, и внутри него поднялась новая волна отчаяния, смешанного с бессильной злостью.

— Давай, давай, ты сможешь, — продолжал он, сжимая кулаки и прижимая их к стеклу, чувствуя, как костяшки начинают ныть от напряжения. — Ещё раз. Медленно, не спеши. Упрись ногами в дно. А теперь руками, за края. Давай, я знаю, ты можешь. Ты же мужик, в конце концов, блять! Чего ты дуришься то?

Вова, собрав все свои силы, всю свою волю в кулак, на этот раз смог перевалиться через бортик, и, пошатываясь, как пьяный, встал на мокрый, залитый водой кафель. Он стоял, сгорбившись, обхватив себя руками за плечи, и его трясло так сильно, что казалось, ещё мгновение — и он рухнет на пол, разбившись о холодную плитку.

— Молодец! Отлично! — выдохнул Влад, чувствуя, как страх начинает понемногу отпускать его, уступая место тёплому, почти отеческому облегчению. — А теперь слушай следующее. Тебе нужно снять мокрое. Понимаешь? Вся одежда мокрая. Она холодная. Она не даёт тебе согреться. Снимай. Немедленно.

Он видел, как Вова, всё ещё пребывая в каком-то подвешенном, полусонном, кататоническом состоянии, начал неуклюже, дрожащими руками стягивать с себя мокрую, прилипшую к телу футболку. Его руки дрожали так сильно, что он едва справлялся с тканью, которая прилипла к коже. Он натянул её до подбородка, потом до макушки, и Влад увидел его тело — бледное, с неестественно синеватым отливом. По спине, по животу стекали мутные, холодные струи, оставляя влажные дорожки.

— Так, хорошо, — продолжал Влад, чувствуя, как в голосе появляется тёплая, успокаивающая нотка. — А теперь штаны. Снимай их тоже. Быстро, слышишь? Всё сырое. Всё нужно снять до нитки.

Вова замялся, глядя на него с каким-то испуганным, потерянным выражением, в котором мелькнуло смущение, неловкость, детская стыдливость.

— Да не смотри ты на меня! — чуть повысил голос Влад, заметив это колебание. — Я не маньяк, я тебя не разглядываю. Делай, что говорю! У тебя шок, если ты не понял! Тебе нужно согреваться, а не стесняться, понимаешь? Это вопрос жизни и смерти, долбаёб!

Вова, вздохнув глубоко, всей грудью, и снова закашлявшись, принялся стягивать промокшие насквозь джинсы. Они прилипли к ногам, не поддавались, и ему пришлось присесть на корточки, чтобы стянуть их через пятки. Он остался стоять в одном белье, дрожащий, мокрый, бледный. Влад сглотнул, чувствуя, как сердце сжимается от острой, почти физической жалости. Он был всего на три года старше, но сейчас чувствовал себя взрослым, ответственным, практически родителем, стоящим перед этим глупым, потерянным, мокрым котёнком, который чуть не утопился по собственной глупости.

— А теперь, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал как можно мягче и спокойнее, без этой командирской резкости, — возьми полотенце. То, что висит у тебя на крючке. Или в шкафу, я хз где у тебя там что. Возьми самое большое, самое тёплое, какое найдёшь. И закутайся в него. Всё тело укутай. Голову особенно, слышишь? Волосы мокрые — они холодят.

Вова сделал несколько неуверенных, шатких шагов к шкафчику, нашарил рукой махровое, пушистое полотенце, которое висело там с вечера, пахнущее кондиционером и свежестью, и, развернув его, набросил на плечи. Его руки, казалось, не слушались, но он сумел укутаться в эту мягкую, пушистую ткань, которая мгновенно начала впитывать влагу с его тельца. Влад заметил, как Вова инстинктивно прижал край полотенца к лицу, вдохнув запах стирального порошка, словно пытаясь укрыться от всего этого кошмара, от этого безумия.

— Молодец, — снова повторил Влад, чувствуя, как внутри него разливается странное, тёплое облегчение, смешанное с непонятной нежностью. — Молодец, ты отлично справляешься. А теперь, самое главное, слышишь? Самое важное. Ты не должен засыпать. Не смей закрывать глаза надолго. Не смей, я тебя умоляю. Ты должен разговаривать со мной. Отвечать на мои вопросы. Даже если они глупые. Понял?

Вова, закутавшись в полотенце, присел на корточки, а потом и вовсе сполз на пол, привалившись спиной к холодной кафельной стене, которая, казалось, высасывала последнее тепло. Он поджал ноги к груди, обхватив колени руками, и уткнулся в них подбородком. Он всё ещё дрожал, но уже не так сильно. Его глаза, огромные, влажные, с красными прожилками, были широко раскрыты, и он смотрел на Влада с каким-то почти детским, безоговорочным доверием, которое возникает в такие критические моменты между абсолютно чужими людьми, когда рушатся все барьеры и стены.

— Ты меня слышишь? — переспросил Влад, чувствуя, как его собственное сердце начинает биться ровнее, входя в нормальный ритм.

— Да, — прошептал Вова, и его голос, хриплый, сорванный, прозвучал тихо, едва слышно, но отчётливо.

Влад выдохнул. Долго, шумно, со свистом, выпуская из лёгких весь тот липкий, холодный страх, который сковал его грудь. Он сел на пол своей ванной, не обращая внимания на холодную, влажную плитку, и прислонился спиной к стене напротив зеркала, чтобы видеть Вову. Он уставился на парня напротив — всё ещё холодного, закутанного в махровое полотенце, с мокрыми, слипшимися волосами, падающими на глаза. Но живого. Живого и дышащего. И это было главным. Единственным, что имело значение в эту секунду.

— Расскажи мне, — начал Влад, потирая уставшие, покрасневшие глаза и массируя виски, где пульсировала тупая, ноющая боль. — Расскажи мне, что произошло. Ты как вообще? Что у тебя случилось такого за день, что ты решил устроить вот этот цирк с погружением? Выкладывай, я слушаю.