зефирные раскраски

Чонгук плотно сжимает бедра, кусает запястье, оставляя следы-полумесяцы, и зажмуривается до цветных кругов перед глазами. По комнате разносится то ли писк, то ли стон, несдержанный, громкий и умоляющий.

— Папочка, б-больно, — всхлипнув, тянет Чонгук и вертит головой, пытаясь скинуть со лба прилипшую к нему чёлку. Ненавистная русая прядь то и дело щекочет нос. Удары мягкие-мягкие, жалеющие, больше даже ласкающие. Между первым и вторым звонким шлепком ягодицы невесомо оглаживают ладонью. Чонгук выгибается по-кошачьи, подставляясь, и прикрывает глаза, довольно мыча. 

— И не стыдно тебе врать? Вот так нагло, бессовестный, — Тэхён, пытается добавить стали в голос, но не может сдержать смеха, пока Чонгук дрожит в любимых руках. 

— Совсем не стыдно! Тем более, я не вру — последний шлепок был сильный, я чуть не брякнулся с твоих колен, еле удержался, — жалуется Чонгук, поворачивая голову так, чтобы взглянуть своему “мучителю” в глаза. 

Тэхён спокоен, как удав. У него всегда такое выражение лица, как будто он не спал две недели, а когда наконец-то смог прилечь, его тотчас же разбудили. Или как будто он в эту самую минуту выбирает, какой провод резать — синий или красный. Он всегда был скуп на эмоции. 

Может, поэтому Тэхён всё ещё первая и единственная любовь девятнадцатилетнего Чонгука, так удачно (или нет) потерявшего равновесие на роликах майским тёплым вечером, когда он влетел в Кима на всей скорости и сбил его с ног. 

“Всыпать бы тебе ремня за то, что по сторонам не смотришь!” — без задней мысли бросил Тэхён, пытаясь оттереть зелёные пятна с серых брюк. 

“Если вас это успокоит, то в целом…” — пошутил Чонгук, неумело попытавшись разрядить обстановку, но телефон свой дал. Не для воспитательных бесед, конечно, а потому что Тэхён ему понравился, хотя даже тогда у него было это отстранённое выражение лица: “Красный провод или синий?”.   

Тэхён своей заинтересованности в Чонгуке не скрывал. Он жил через дорогу от его дома и всякий раз, когда из окна своей кухни видел парнишку, катающегося в парке всё на тех же роликах, выходил то в магазин, то на прогулку, и ждал момента, когда Чонгук заметит его и улыбнётся. Первых шагов не делал — боялся спугнуть. Приняв свою ориентацию ещё в шестнадцать, сейчас, в двадцать пять, он осторожно приглядывался к людям. Может, тогда ему просто показалось, и Чонгук, покрасневший и дрожащий под его пристальным взглядом, ответной симпатии не испытывал, а просто растерялся. Даже его любовь к заколкам-бантикам и атласным бирюзовым ленточкам на запястьях не говорила ровным счётом ни о чём. Тэхён не из тех, кто будет вешать ярлыки и приписывать кому-то определенную ориентацию, основываясь только на внешнем виде, поэтому приглашать на свидание не торопился. 

И вот сейчас, когда Чонгук, такой ждущий и жаждущий, разморенный собственным возбуждением, тихо скулит и утыкается носом в колено Тэхёна, тот вдруг понимает, что за своё терпение и ожидание получил лучшую награду. Он получил Чонгука, маленькую занозу в заднице, свой собственный Бозон Хиггса, без которого вселенная Тэхёна уже не будет такой, как прежде. 

—  Ещё? — Тэхён наклоняется и тихо шепчет, щекоча дыханием мочку уха, накрывая Чонгука своей тенью. Это оттягивание момента, секундные паузы между ударами, обманчивые ласковые касания оголённых участков спины всегда действуют одинаково — Чонгук расслабляется и перестаёт ждать удара. Ягодицы, напряжённые всё это время, теперь проминаются без труда и сопротивления. 

Чонгук думает, что это всё. Он всегда так думает, и каждый раз попадается из-за своей наивности, но не имеет ничего против, когда хлёсткий удар возвращает его в реальность, а полустон-полувскрик вылетает из распахнутого рта, отскакивает от стен спальни и оседает на полу эхом. 

— Не знаю даже. Если ты хочешь, — он смеётся, показательно, гаденько так, раздражающе, будто бросает вызов — мол, заставь меня умолять. 

Чонгук ничего не может с собой поделать — эта игра для него как наркотик, на который он подсел при их первой встрече. Он тогда так испугался и повёлся на невольно брошенное Тэхёном “Тебе бы ремня дать”, что от того страха по сей день перехватывает дыхание. Чонгук ведь был таким хорошим мальчиком, нуждающимся в защите и опоре, готовым показать свою слабость только одному. Этим единственным стал Тэхён, который медленно, будто за леску, вытягивал из него все глубоко запрятанные желания. 

— Заставить умолять… — Тэхён проводит рукой по затылку Чонгука обманчиво аккуратно, и вдруг вцепляется в спутанные волосы, оттягивает его голову назад. — Разве такие нерадивые мальчики не должны знать, что мольбы должны быть у них в рефлексах, как думаешь?

Чонгук кусает щёку изнутри, утыкаясь лбом в колени Тэхёна, чувствуя болезненное натяжение в волосах, ощутимое, но приятное. Это невозможно спокойно вынести — то, как Тэхён влияет на него. Невысказанные слова впиваются в горло, Чонгук терпит, чтобы не сдаться так быстро, но сдаётся. 

— Вы подарите мне ещё несколько ударов, папочка? — Чонгук распаляется от собственного уязвимого состояния и дрожит в руках Тэхёна, ощущая, как щёки горят от смущения. 

— Хорошо, очень хорошо, — это не согласие, это практически насмешка, которая остро бьёт в голову, заставляя Чонгука только сильнее завыть и начать скрести пальцами по паркету. В его вязаных гольфах, сползающих по икрам, и ночной рубашке с принтом в виде морковок становится невыносимо душно. 

— Пожалуйста, — Чонгук почти плачет, путаясь в словах, и выставляет ягодицы навстречу чужой руке, умоляя продолжать каждым своим неконтролируемым движением. 

— Как легко ты меняешь поведение, стоит только осознать, что ты не получишь желаемого, — усмехается Тэхён, сжимая в руке разогретую от шлепков ягодицу. Чонгук от каждого касания крупно вздрагивает. 

— Это неправда! 

— Правда, Чонгук, большая страшная правда. Всё сделаешь ради того, чтобы получить моё внимание. Но мне это нравится — как ты то взбрыкиваешь, то ластишься, — с каждым словом Тэхён наносит обжигающий звонкий удар, опуская ладонь на ярко алую, сейчас такую чувствительную кожу. 

Чонгук такой каждый день, без исключений. Утром он может расклеивать стикеры в своём блокноте, а потом подбежать к Тэхёну и приклеить ему такой на лоб, прыгая на месте и смеясь от внезапного и сильного прилива счастья, проявляя его каждый раз по разному, а вечером укусить Тэхёна за плечо сильнее, чем обычно, и на все попытки остановить его реагировать ехидным смехом-провокацией. Тэхён знает, что это специально, но ставить мальчишку каждый раз на место — его выбор и удовольствие.